Жрецы
Шрифт:
– Кого? Меня? Василием.
– Чей родом?
– Из-под Нижнего, деревни Монастырки...
– Попал сюда как: охотой или неволей?
– Утек по нужде, от рекрутчины.
– Души не губливал?
Глаза Михаила Зари сощурились; он пристально вглядывался в лицо присоединившегося к ватаге.
– А что?
– А коли придется - погубишь?
– Нужда заставит - отчего не так?! Согрешу.
– Присягнешь мне служить верой и правдой?
– Присягаю. Вот тебе крест честной!
– Молись на все четыре стороны.
Заря поднялся со скамьи. Встали и все другие.
– Присягаю не щадить жизни своей за атамана и товарищей. Попадусь никого не
Он послушно повторял слова присяги за атаманом.
– ...Будут истязать - стану молчать. Резать будут - буду нем как рыба.
– ...нем, как рыба...
– ...А нарушу присягу - быть мне убитому, как собаке.
Взгляд атамана смущал Василия. Парень подсмаркивался, вертел головой.
Впрочем, Василий оказался малым со смекалкой. При людях он не высказывал атаману всего. И только после присяги отвел его в сторону и по секрету на ухо сообщил, что у него важное дело: он, Василий, своими глазами видел, как губернаторовы люди и монахи грузили в Нижнем в одну из расшив оружие и церковную утварь. И слышал он, что-де расшиву эту отправляют губернатор и епископ. А идет она в некое место повыше Макарьева. И предназначено оружие в чувашские и мордовские земли для воевод бить разбойников, а утварь для вновь строящихся храмов. С тою расшивою плывут также пристав, малая команда человек в десять да монаха два и несколько бурлаков.
Василий крестился в сторону монастыря и клялся до хрипоты, что не врет, что расшива эта скоро будет даже у самых макарьевских песков.
Крепко задумался Михаил Заря, заходил, нахмурив брови взад и вперед по берегу. Он строго-настрого приказал парню до времени хранить то, что он знает, втайне.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Поздно ночью, у костра, Рувим и Турустан знакомились с башкиром.
Хайридин помнил, как объезжали башкирские деревни какие-то "бояр" на тройках, собирали сходы, поили башкир вином, давали им разных товаров. Народ удивлялся - откуда ему привалило такое счастье. А после больших пиров и веселья - "бояр" заставили башкир подписать бумагу. Ну как же таким людям не подписать бумаги? И "бояр", уезжая, давали башкирам деньги, и башкиры благодарили аллаха за нежданное счастье. А потом... потом... деньги вышли, в лесах понастроены были новые избушки, в которых поселились злые и дерзкие люди, а с ними пришли и попы, чтобы крестить башкир. И оказалось нежданно-негаданно, что лес и землю башкиры якобы продали ласковым "бояр"... Башкиры не могли больше сеять хлеба, не могли рубить себе дров, и, когда наступила холодная и голодная зима, они поняли, почему так ласковы были с ними "бояр". Хайридин и многие другие его односельчане взяли луки и стрелы и пошли выгонять из своей земли нахальных и злых людей, захвативших их села и поля. Тогда царица прислала солдат, и они огнем уничтожили многих и многих башкир. Остальные разбежались в разные места. Так же поступил и Хайридин. Он не захотел жить в неволе у царских купцов и ушел на Волгу. Вот каким образом и оказался он в ватаге у Михаила Зари.
Тихо потрескивал валежник, искры улетали в темноту, в сторону Волги. От воды прохладило - тихо шуршали волны в сухих водорослях. На макарьевской колокольне колокол торопливо отбивал конец всенощной.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Утром Михаил Заря передал своим товарищам рассказ Василия, при этом заявил:
– Шубин в Работках подождет. Никуда не денется.
Снова разгорелся спор. Ванька Каин опять на дыбы! Зачем-де нам трогать государев корабль? И чего ради нам ввязываться в дела язычников?! И черт с ними,
Михаил Заря слушал его и грустно качал головою: "Ну и ну, московский вор!" Когда Заря выразил Несмеянке желание познакомиться с Каином, он думал о Каине совсем иначе. Он считал, что Каин сообщит что-нибудь новое о власти; прояснит ум волжской вольнице; даст понятие, как жить бездомному люду дальше? Не будет ли какого снисхождения у властей вольным людям? Многие ведь рвутся к раскаянию, к оседлой жизни, но... есть ли на милость царицы твердая надежда? Ванька Каин - московский житель, много слышал, много знает, и вдруг... такая ошибка! Надежды на лучшее может ли поддержать в измученной разбойничьей душе этот жалкий воришка?!
Сыч озабоченно следил за выражением лица своего атамана. Не он ли дал честное атаманское слово помочь мордве? Сыч начал волноваться. Он догадывался, о чем думает Заря. Всем известно, что атаман многого ждал от встречи с Каином. И в Лысково-то устремился с низов едва ли не ради этой встречи с знаменитым московским вором. Он сам, Михаил Заря, тоже ведь устал. Признавался друзьям. Два десятка лет ведь скрывается он от губернаторов и воевод как затравленный зверь.
Сычу стало жаль своего атамана, с которым пережил столько горестей и печалей, и он вспомнил о своих беседах с Несмеянкой. Сыч вдруг крепко схватил Ваньку за руку, грозно процедив сквозь зубы:
– Смолкни! Утоплю! Совести нет у тебя! Вор!
Каин вырвался, вскочил с бревна, на котором сидел, поднял громадный камень и стал ругать цыгана матерно. Сыч за кинжал. Разгорячился. Насилу его сдержал Хайридин.
Михаил Заря сказал Сычу с улыбкой:
– Избегай поспешности!
Ванька Каин, продолжая держать в руке камень, ждал.
С большим трудом удалось успокоить цыгана. Чтобы предупредить драку, Турустан и Рувим сели рядом с ним, умоляя его не горячиться. Расстрига, мотая седой бороденкой, яростно набросился на Ваньку:
– Люди предвечного бога, раб Иоанн! Все доброе в человеке божественно само по себе и не повредит сему брань с воеводою либо с епископом... Ежели волк терзает овцу - не велика честь тому волку, но ежели лев бросается на дракона, то сие не унижает достоинства льва... брось камень, раб Иоанн, пускай порастет он травою, а ты - благоразумием...
Ванька, не обращая на попа внимания, зло следил за цыганом.
Совет есаулов возобновился. Михаил Заря сказал:
– Два медведя не могут жить в одной берлоге... Один вытолкнет другого. Пускай же этим последним буду не я. Мой сказ: воспрепятствуем расшиве! Не дадим ей прорваться сквозь наш стан... И нам, и мордве, и прочим людям будет плохо, коли она уйдет вниз. Каин - человек чужедальний... Ему горя мало, в кого будут палить губернаторские ружья, нам же не все равно. Нам от них гибель, коли расшива доставит ружья в Воротынскую либо Курмышскую тайную канцелярию.
Выслушали атамана с выражением сочувствия в глазах. Ну, конечно! Кто же послушает московского проходимца! Кто согласится предавать своих же? Развалить ватагу не захочет ни один разбойник, ибо, развалив ее, погибнет он и сам.
С атаманом все согласились, кроме Ваньки Каина: лучше умереть, а губернаторскую расшиву не пропускать вниз по Волге в тыл ватаге. Беда, если воротынский или васильсурский воеводы умножат свои команды. Они тогда загородят ватаге ход на низы, дорогу к отступлению. Да и мордве и чувашам горе наступит великое. Губернатор и епископ хорошо знают свое дело.