Жрецы
Шрифт:
Что на это мог ответить губернатор? Дело ясное - строгановские соляные суда по Волге водят разбойники и беглые крепостные крестьяне. А что сделал он, губернатор, узнав о таковом соглашении именитого промышленника с ворами? Ничего. Провел ночь внизу, в строгановском доме на Рождественской улице в ошеломляющем куртаге*. Ну, разве не может и об этом узнать епископ Сеченов и донести в Питер? А затем... Рыхловский? Не может ли он наябедничать епископу о непринятии губернатором мер против немца Штейна и еврея Гринберга?
_______________
*аКауаратааага - бал, веселье, кутеж.
А как ведется дело
Всю ночь в сильнейшей тревоге ворочался с боку на бок нижегородский губернатор, то и дело просыпался он под тяжестью мучительных жутких предчувствий.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Словно сговорились все осаждать губернатора разными жалобами.
На следующий день к Друцкому в кабинет влетел еще управитель вотчиной царевича Грузинского князь Баратаев. Как всегда веселый и немного подвыпивший, чернобровый, красивый, одетый далеко не по-деревенски, хотя и житель Лыскова.
Облобызались.
– Давно не бывал у нас, отец Мельхиседек, - усаживая гостя в кресло, сказал губернатор.
– Ну, какие у тебя новости?
– Новость у нас одна - попы донимают.
Губернатор сделал жалкую гримасу, пожав плечами.
– Свет христов просвещает всех! Ничего не поделаешь.
– Но чего же ради они избрали наши селенья? Места немало в империи.
– Однако немало и духовного чина.
Друцкой и Баратаев сели за стол.
В целях "удобства и взаимности" губернатор предпочитал всякие вотчинные дела решать за чаркою водки.
Баратаев рассказал о том, что по деревням и селам бродят, яко волки в овечьей шкуре, посланцы епископа Сеченова и лезут к инородцам со своим крещением и смущают народ, и что мелкие помещики вроде Рыхловского им всячески помогают, натравливают их на мордву, которая им не верит и не уважает их, ибо никто столько не грешит, как сами же оные монахи и иереи. Старца Варнаву всенародно уличили крестьяне в блуде. Соблазн от этого великий пошел по деревням. Какие же это пастыри, когда сами хуже всякого потерявшего совесть бродяги? В Лыскове на базаре шлялись оранские монахи и явно, без стыда, сбывали купцам ризы, снятые ими с икон в своем же монастыре, а затем тут же, у Макарья, в кабаке пропивали деньги в обществе воров и макарьевских монахов. Когда к ним подошли полицейские, они заявили: "Мы - чины духовные и вашему суду не подлежим, а кто нас возьмет, то того по новым государственным законам в цепи закуют. Государыня царица Елизавета за духовный чин стоять обещание богу дала". Полицейские в испуге убежали от них.
– Беда вся в том, дружище, - сказал Друцкой, - что к нам в епархию назначили епископа Димитрия... Государыня ему покровительствует... знает его лично.
Тогда Баратаев перешел на разговор
– Как был тюремным ковальщиком он, так им и остался. Против царевича и меня восстанавливает он и наших соседей, мелких вотчинников... Стали упрекать меня и они в послаблении мордве, но могу ли я тягаться в омытаривании людей с этими нищими вотчинниками?! У меня десять тысяч крепостных душ, у них всего две-три сотни. Меньше крепостных - больше тягости для этих несчастных. Я не жалею мордвы и могу ее пороть не хуже Рыхловского, но в силах ли я справиться со столь огромной армией тяглецов? Где руки? Где глаза? Где уши? Для того мне надо сотворить целый приказ... Рыхловский натравливает попов на нашу мордву, как охотник своих псов на дикую птицу. Но птица может улететь, а мордва остается на одном месте, и бог знает, чем это утеснение кончится!
Друцкой опять грустно вздохнул:
– Увы нам, мой друг! И здесь не что иное, как покровительство царицы!.. Его сын, былой солдат гвардии Петр, а ныне лейб-компанец...
Дальше он шепнул несколько слов Баратаеву на ухо, и оба они плотоядно и растерянно улыбнулись.
– Недаром епископ и Рыхловский сдружились. Все дело в царице. И нам с тобою остается паки и паки выпить за ее здоровье, - усмехнулся Друцкой, вновь наполняя чарки гостю и себе.
– А мое дело самое трудное, - продолжал он.
– Приезжает епископ, жалуется на тебя, потом Рыхловский, тоже на тебя... После того ты жалуешься на них обоих. Мордва жалуется на всех вас... Голова закружится! Вот угощаю я вас всех вином, занимаю разговорами, а сделать ни для кого и ничего не могу... Признаться: мы и вы запутались. Беззаконие опутало всех.
Баратаев схватил его за руку:
– Такая же фортуна и у меня! Недавно я даже мордовского пророка Федора Догаду угощал... Беседовали мы с ним: как лучше и теснее мордву к христианству привести? А после того явился ко мне их грамотей Несмеянка и просил сохранить от монастырской напасти. Его я тоже угощал вином и обещал передать его просьбу губернатору... Мало того, ко мне в гости приходил даже разбойник...
– Разбойник?
– Да. И просил он у меня продать ему бахил и лаптей для его ватаги...
– Ты его что же, в кандалы не сунул?
– В лесу стояли его молодцы - от моей усадьбы и от меня ничего бы и не осталось. Я его тоже ласково поил и вином, и песни с ним пел, но лаптей дать ему отказался. Он обтер усы, разгладил бороду, помолился на икону двумя перстами и попрощался со мной... А потом дворня донесла мне, что двух скакунов моих они с собою со двора увели... Старообрядец он, бывший нижегородский кутейник, и жалел о разоренных Питиримом скитах на Керженце. Ругал он Питирима крепко. Человек неглупый, настойчивый, сильный.
– Знаю я его. Он Строганову соль привозил. Подрядчиком у него был. Михаилом Зарею его зовут. Знаю.
Баратаев в ужасе вскочил с места.
– Михаил Заря? Неужели он? Слыхал я: его ловят восемь губернаторов и все сыскные и тайные канцелярии?
– Он самый!
– А-я-яй!
– Баратаев сделал такое лицо, будто у него заболели зубы.
– Ой, невеселые дела в моей губернии! Того и гляди, сам на виселицу пойдешь!
Тем дело и кончилось. Пображничали, повздыхали; о женщинах между прочим поговорили и разошлись.