Жизнь
Шрифт:
Жюльен относился к новому кюре с большим почтением и беспрестанно говорил:
– Мне нравится этот священник; он не вступает в сделки.
И он по доброй воле исповедовался и причащался, щедро подавая благой пример.
Жюльен бывал теперь у Фурвилей почти ежедневно, охотясь с мужем, который не мог уже без него обходиться, и ездя верхом с графиней, несмотря на дождь и дурную погоду.
Граф говорил:
– Они помешались на верховой езде, но это так полезно Жильберте.
Барон вернулся в середине ноября. Он изменился, постарел, поблек и был погружен
Жанна не делилась с ним своими новыми мыслями, не говорила ему о дружбе с аббатом Тольбьяком и о своем религиозном рвении, но с первого же раза, когда барон увидел Тольбьяка, в нем пробудилась сильная неприязнь к аббату.
Когда молодая женщина спросила у него вечером:
– Как ты его находишь?
Он отвечал:
– Этот человек – инквизитор! Он, должно быть, очень опасен.
Когда же он узнал от крестьян, с которыми был дружен, о суровости молодого священника, о его неистовстве, о том своеобразном гонении, которое он воздвиг против законов и врожденных инстинктов человека, в сердце барона вспыхнула ненависть.
Сам он принадлежал к числу старых философов, поклонников природы; он умилялся при виде соединения двух животных, преклонялся перед божеством пантеистов и восставал против католического представления о боге, обладающем мещанскими стремлениями, иезуитским гневом и мстительностью тирана, боге, который умалял в его глазах творение предопределенное, роковое, безграничное, – всемогущее творение, воплощающее жизнь, свет, землю, мысль, растение, скалу, человека, воздух, зверя, звезды, бога, насекомое; все это тоже творит, ибо само оно – творение, сильнее воли, безграничней рассуждения, и производит бесцельно, беспричинно, бесконечно во всех направлениях и во всех видах, в беспредельном пространстве, следуя влечениям случая и соседству солнц, согревающих миры.
Творение таит в себе все зародыши: мысль и жизнь развиваются в нем, как цветы и плоды на деревьях.
Для барона, следовательно, воспроизведение было великим всеобщим законом, священным, достойным уважения, божественным актом, выполняющим неясную, но постоянную волю вездесущего существа. И он, от фермы к ферме, повел страстную войну против нетерпимого священника, гонителя жизни.
Жанна в отчаянии молилась господу и уговаривала отца, но тот постоянно отвечал:
– С такими людьми надо бороться, это – наше право и наш долг. В них нет человечности.
И, потрясая длинными седыми волосами, повторял:
– В них нет человечности; они ничего, ничего, ничего не понимают. Они действуют в роковом ослеплении; они враждебны природе.
И он выкрикивал: «Враждебны природе!» – словно бросал проклятия.
Священник ясно чувствовал в нем врага, но, желая сохранить за собой власть над замком и молодой женщиной, медлил, тем более что был уверен в конечной победе.
Кроме того, его преследовала неотвязная мысль:
Однажды он пришел к Жанне и после долгой мистической беседы попросил ее объединиться с ним, чтобы побороть и убить зло в ее собственной семье ради спасения двух душ, которым грозит опасность.
Она не поняла и попросила объяснения. Он ответил:
– Время еще не наступило, но я скоро приду к вам.
И порывисто ушел.
Зима в то время подходила к концу: это была гнилая зима, как говорят в деревне, – сырая и теплая.
Несколько дней спустя аббат пришел и заговорил в неясных выражениях о недостойных связях между людьми, которым надлежало бы быть безупречными. Следует, поучал он, тем, кто знает об этих обстоятельствах, прекратить их любыми способами. И он пустился в возвышенные рассуждения, после чего, взяв руку Жанны, принялся заклинать ее, чтобы она раскрыла глаза, поняла и помогла ему.
На этот paз она поняла, но молчала, испуганная мыслью о том, сколько мучительного может произойти в ее доме, таком спокойном теперь; и она притворилась, будто не понимает, на что намекает аббат. Тогда он перестал колебаться и заговорил без обиняков:
– Мучительную обязанность должен я выполнить, графиня, но не могу поступить иначе. Долг обязывает меня не оставлять вас в неведении того, чему вы можете помешать. Знайте же, что ваш муж поддерживает преступную связь с госпожой де Фурвиль.
Она поникла головой покорно и обессиленно.
Священник спросил:
– Что намерены вы делать теперь?
Она пролепетала:
– Что же вам угодно, чтобы я сделала, господин аббат?
Он отвечал с яростью:
– Нужно пресечь эту преступную страсть.
Она заплакала и сказала с невыразимой мукой:
– Но ведь он уже изменял мне с горничной; он меня не слушает; он меня разлюбил; он оскорбляет меня, как только я выражаю любое желание, с которым он не согласен. Что могу я поделать?
Кюре, не отвечая прямо, воскликнул:
– Как, вы склоняетесь перед этим! Вы смиряетесь! Вы соглашаетесь! Прелюбодеяние гнездится под вашим кровом, и вы его терпите! Преступление совершается на ваших глазах, и вы отводите от него взор! Жена ли вы после этого, христианка ли, мать ли?
Она рыдала:
– Что же мне делать?
Он ответил:
– Все, что угодно, лишь бы не допустить этой гнусности. Все, говорю вам. Покиньте его. Бегите из этого оскверненного дома.
Она промолвила:
– Но у меня нет денег, господин аббат; к тому же у меня не хватит на это мужества, да и как могу я уйти без доказательств? Я не имею никакого права так поступить.
Священник поднялся, весь дрожа от бешенства:
– Эти советы вам нашептывает трусость, сударыня; я считал вас другою. Вы недостойны милосердия господнего.
Она упала на колени:
– О, умоляю вас, не оставляйте меня, подайте мне совет.
Он произнес отрывисто:
– Откройте глаза господину де Фурвиль. Ему надлежит разорвать эту связь.