Жизнь
Шрифт:
Она плакала. Удивленный, он смотрел на ее волосы, потому что не мог увидеть ее лица, спрятанного на его груди. Он подумал, что она еще любит его, и запечатлел на ее прическе снисходительный поцелуй.
Затем они вернулись в дом, не сказав более ни слова. Он пошел за нею в ее спальню и провел с нею ночь.
И прежние отношения их возобновились. Он выполнял их словно обязанность, хотя и не такую уж неприятную; она терпела их как мучительную необходимость, решив прекратить их раз навсегда, едва лишь почувствует себя снова
Но вскоре она заметила, что ласки мужа как будто отличаются от прежних. Они, быть может, стали утонченнее, но были менее полными. Он обращался с нею словно робкий любовник, а вовсе не как спокойный супруг.
Она удивилась, стала наблюдать и вскоре заметила, что его объятия всегда прекращаются раньше, чем она могла бы быть оплодотворена.
Однажды ночью, прильнув губами к его губам, она прошептала:
– Почему ты не отдаешься мне больше целиком, как прежде?
Он рассмеялся:
– Черт возьми, да чтобы ты не забеременела!
Она задрожала:
– Почему же ты не хочешь еще детей?
Он замер от удивления:
– Как? Что ты говоришь? Ты с ума сошла! Второго ребенка? Ну нет, вот еще! Вполне довольно и одного. Он и без того пищит, поглощает общее внимание и стоит денег. Еще ребенка! Благодарю покорно!
Она порывисто обняла его, поцеловала и, расточая ласки, шепнула чуть слышно:
– О, умоляю тебя, сделай меня матерью еще раз.
Но он рассердился, словно она его оскорбила:
– Ты, право, сходишь с ума. Избавь меня, пожалуйста, от таких глупостей.
Она умолкла и дала себе обещание, что вынудит у него хитростью то счастье, о котором мечтает.
Она попробовала удлинить ласки, играя комедию безумного пыла, прижимая его к себе судорожно сведенными руками в притворных порывах страсти. Она пустила в ход все уловки, но он владел собою и ни разу не забылся.
Тогда, все более и более мучимая ожесточенным желанием, доведенная до крайности, готовая пренебречь всем и на все дерзнуть, она снова отправилась к аббату Пико.
Он только что позавтракал и был очень красен, так как после еды у него всегда бывало сердцебиение. Едва завидев ее, он воскликнул: «Ну как?», – горя нетерпением узнать о результате своего посредничества.
На этот раз она была решительнее и ответила немедленно, без всякой стыдливой робости:
– Мой муж не желает больше детей.
Аббат, чрезвычайно заинтересованный, повернулся к ней, готовясь с поповским любопытством накинуться на эти альковные тайны, которые так забавляли его в исповедальне. Он спросил:
– Как это?
Теряя свою решительность, она с волнением разъяснила:
– Но… он… он… отказывается сделать меня матерью…
Аббат понял; он знал эти вещи. Он пустился в расспросы со всеми точными и мелочными подробностями, с жадностью человека, обреченного на воздержание.
Затем он пораздумал несколько минут и спокойным тоном, словно
– Остается только один выход, дитя мое, а именно убедить его в том, что вы уже беременны. Он перестанет остерегаться, и вы забеременеете взаправду.
Она покраснела до слез, но, решившись на все, настаивала:
– А… если он не поверит мне?
Кюре хорошо знал способы управлять людьми и держать их в руках.
– Объявите всем о вашей беременности, говорите о ней повсюду; в конце концов и он поверит. – И он прибавил, словно для того, чтобы оправдать эту военную хитрость: – Это ваше право. Церковь терпит плотскую связь между мужчиной и женщиной только ради рождения детей.
Она последовала хитроумному совету и две недели спустя объявила Жюльену, что считает себя беременной.
Он так и подскочил:
– Не может быть! Неправда!
Она указала на причину своих подозрений; тем не менее он тут же успокоился:
– Ничего, подожди немного. Там видно будет.
Потом каждое утро спрашивал:
– Ну, что же?
И она неизменно отвечала:
– Нет, все еще нет. Я уже не сомневаюсь, что беременна.
Он тоже беспокоился и был в такой же степени разгневан и раздосадован, как и удивлен. Он твердил:
– Ничего не понимаю, ровно ничего! Пусть меня повесят, если я знаю, как это могло случиться!
Через месяц она рассказывала новость всем и каждому, за исключением графини Жильберты – из чувства какой-то сложной и деликатной стыдливости.
С минуты первого признания жены Жюльен не приближался больше к ней; но затем он с яростью покорился своей участи, заявив:
– Еще один непрошеный!
И снова стал приходить в комнату жены.
То, что предвидел священник, сбылось в точности. Она забеременела.
Тогда, полная безумной радости, она стала каждый вечер запирать свою дверь, посвящая себя вечному целомудрию в порыве благодарности неведомому божеству, которому она поклонялась.
Она снова чувствовала себя почти счастливою, удивляясь тому, как быстро стихла ее скорбь после смерти матери. Она считала тогда себя безутешной, а между тем всего за каких-нибудь два месяца эта живая рана затянулась. Осталась только нежная печаль, словно какой-то покров горести, накинутый на ее жизнь. Ей казалось, что в жизни ее уже невозможны какие-нибудь крупные события. Дети вырастут, будут ее любить; она состарится, спокойная, довольная, не интересуясь больше мужем.
В конце сентября аббат Пико приехал с церемонным визитом в новой сутане, пятна на которой были всего лишь недельной давности; он представил Жанне своего преемника, аббата Тольбьяка. То был совсем еще молодой, худощавый священник, очень маленького роста и с высокопарной речью; впалые глаза, окаймленные черными кругами, выдавали в нем страстную душу.