Жизнь капитана Моррисона
Шрифт:
Мой друг часто думал о прошлом, но оно не мешало ему подлинно жить в настоящем. Он умел наблюдать окружающий мир и видеть в нем необычное. Именно в Риме он научился рассматривать жизнь, как он выразился сам. Он садился на одну из скамеек на пьяцца Навона и смотрел на бесконечный поток людей. На его коленях не было ни книги, ни блокнота, он сосредотачивался лишь на визуальном восприятии. Моррисон наблюдал за тем, как здороваются и прощаются люди, как они поправляют шарф и прическу, как ждут кого-то, ссорятся, обнимаются, улыбаются… Это было время роскоши, когда Моррисон не подчинялся никакому расписанию – заслуженная награда для человека, вернувшегося с войны и истосковавшегося по миру повседневности.
В тот жизненный период Моррисон выбрал позицию наблюдателя. Он однажды заметил, что в жизни человек словно балансирует между сценой и зрительным залом: то выходит к публике для собственного
Но все же, настал момент, когда Моррисон устал от своего добровольного одиночества. Пройдя вдоль Чирко Массимо, свернув на какую-то улицу, а потом и вовсе затерявшись в городском лабиринте, он зашел в небольшой ресторан. В поисках случайного собеседника, он занял место за стойкой. Бармен подошел к нему и что-то спросил по-итальянски. Моррисон знал всего несколько фраз и объяснился по-английски. Но бармен посмотрел на него с непониманием. Его карие глаза глядели на моего друга с беспокойством. Тогда Моррисон не понял причину, вызвавшую подобные чувства у незнакомого человека. То был худощавый приятный мужчина, которого знал по имени каждый посетитель ресторана. Моррисон понял, что, скорее всего, он попал в какое-то семейное заведение, где был чужаком. Он снова вдруг почувствовал себя военным, выброшенным из своей родной страны. Он быстро допил вино и собрался уходить. Как только он положил деньги за напиток на стойку, то почувствовал, что кто-то дотронулся до его плеча. Молодой черноволосый итальянец улыбался ему во весь рот. Моррисон улыбнулся в ответ. Таддео, так звали этого парня, спросил, англичанин ли Моррисон. Услышав утвердительный ответ, он вдруг откуда-то вытащил увесистую тетрадь и положил ее перед Моррисоном на стойку. Таддео учился в римском государственном университете на факультете английского языка. Первый год давался ему нелегко, но он мечтал стать преподавателем или переводчиком. Он попросил Моррисона проверить его задание и объяснить ошибки, а взамен предлагал бесплатный ужин, потому что ресторан, в котором они находились, принадлежал его семье.
Таддео и его отец Бернардо, тот неразговорчивый человек за стойкой, были очень непохожими друг на друга людьми. Спустя некоторое время, Моррисон заметил, что сын слишком торопится попасть в собственное будущее, словно минуя настоящее и не подмечая до конца его важность, тогда как Бернардо был погружен в свое прошлое. Оно было непростым и затягивало подчас все его мысли в свою иллюзорную воронку. В одном они были близки: каждый по-своему, отец и сын, они были словно оторваны от реальности. Я не помню, чтобы Моррисон говорил мне о собственном ощущении времени. Однажды он, правда, заметил, что почти никогда не думал о будущем. Оно было для него слишком абстрактным, слишком нереальным. Если прошлое, превращаясь в нематериальный поток памяти, в какой-то степени подтверждало свое существование, будущее было гораздо более зыбким. Казалось, Моррисон давно свыкся с мыслью, что его жизнь может оборваться в любой момент. Он не думал о смерти, но как бы принял конечность жизни. Поэтому, он все же предпочитал прошлое, которое было в его памяти, которое он всегда мог мысленно пережить и которое, парадоксальным образом, уже не подчинялось ни пространству, ни времени. Настоящее же становилось неким местом фиксации прошлого.
Повседневная итальянская реальность капитана Моррисона окрасилась всеми приятными оттенками размеренности. Она проникала в каждый его шаг, в каждое действие, в каждый разговор. Устав от мертвенной деревенской тишины, он перебрался в Рим и занял небольшую квартиру недалеко от Ватикана. Просыпаясь в полдень, он завтракал и смотрел в окно на оживленную улицу со множеством магазинов, которые уже оживали к тому времени. Затем он читал газеты на английском языке и слушал радио. До вечера он гулял по городу и не мог на него насмотреться. Периодически он заходил в кафе, чтобы выпить порцию горького эспрессо. Именно в Италии он полюбил кофе. Полюбил по-настоящему и навсегда. Несколько раз в неделю, а то чуть ли не каждый день, Моррисон заходил к Таддео и Бернардо поужинать. Постепенно он начал знакомиться с постоянными посетителями и чувствовать себя там все более и более непринужденно.
С Таддео они много говорили по-английски, но затем Моррисон стал все чаще просить его говорить с ним
Бернардо, напротив, не хотел изучать английский язык. Моррисону все же удалось его уговорить перевести меню для путешественников, которые нередко забредали в ресторанчик в поисках настоящей итальянской кухни. Как ему объяснил Таддео, Бернардо был довольно закрытым человеком во многих смыслах. Он неохотно воспринимал перемены, не хотел осваивать новую технику и менять привычные схемы работы. Его ресторан, дом, друзья, семья и Рим составляли всю его жизнь последние десять лет. Когда Моррисон заметил, что любовь к работе видна в каждом жесте Бернардо, то Таддео возразил, сказав, что тому не слишком нравится его занятие. По крайней мере, так было сначала. А теперь, это стало его повседневностью, которая приобрела множество приятных моментов с течением времени. Сюда приходили их друзья, новые люди, путешественники, и все они создавали особую веселую и живую атмосферу. Бернардо нуждался в этом, сказал тогда Таддео и умолк. Моррисон понял, что за этим стоит какая-то история, но не стал настаивать, дав возможность времени самому выявить или скрыть ее.
Послевоенная усталость капитана Моррисона проявилась не сразу. Тотчас после возвращения домой, он чувствовал себя хорошо, и внутренние силы подталкивали его принимать решения. Но в тот итальянский период, спустя какое-то время, усталость вдруг обрушилась на него, словно лавина. Она скрутила его душу, погасила в ней источник света, и взгляд Моррисона потух. Тогда он решил остаться в Италии еще на пять месяцев. Он не был готов начинать какое-то серьезное дело, но осознавал, что это лишь временная растерянность. Моррисон не строил планов на протяжении своей жизни, но он всегда примерно знал, что ждет его впереди. Теперь перед ним открылось пространство времени, ничем не регулируемое. Он даже не мог понять, что перед ним – бескрайний океан, изнуряющая пустыня или колючая степь. Он чувствовал волнение и неуверенность перед широкой неизвестностью. А еще, восторг где-то в глубине души.
Бродя по улицам Рима, Моррисон искал дело для своей жизни. Он пытался найти его повсюду: прочитать подсказку на лицах прохожих или увидеть на картине Веронезе, услышать на Пьяцце дель Пополо или почувствовать на набережной Тибра. Он ждал, что ответ на его вопрос найдется сам собой. Но время шло, а Моррисон все еще был потерян.
В один из субботних вечеров в ресторане у Бернардо было особенно шумно. Его знакомый Франческо со своей женой праздновали там очередную круглую дату со дня их свадьбы. Казалось, в ресторан пришли все местные жители. Моррисон искал глазами свободное место и, не найдя его, собрался было уходить. Вдруг он увидел бледное лицо Бернардо, который неровно стоял за стойкой, облокотившись на стул. Мой друг подбежал к нему, боясь, что тот может упасть в обморок. Бернардо еле дышал, у него снова поднялось давление – это иногда случалось с ним. Моррисон отвел его не кухню, посадил на стул и наполнил стакан воды, чтобы Бернардо выпил свое лекарство. Затем, он вышел в зал и незаметно для празднующих позвал друзей Бернардо, Лучану и Никколо. Лучана, оценив ситуацию, быстро навела порядок вокруг и дала указания единственному официанту, работавшему в тот вечер. Никколо, врач-физиотерапевт, занялся состоянием Бернардо. Моррисон же, подхватил со столов грязную посуду, присоединился к официанту и стал обслуживать гостей. Те, заметив его вмешательство, удивились, но он объяснил, что Бернардо очень устал и просто ушел домой. Он не хотел сорвать праздник, сея беспокойство среди друзей Бернардо. Моррисон знал, что тот не хотел бы этого.
В тот же вечер, стоя у огромной раковины и соскребая застывший сыр с сотой по счету тарелки, капитан Моррисон улыбался. Внутри него играла музыка всего мира: его охватило счастье. Он понял, что когда-нибудь создаст место, куда будут приходить разные люди, которые станут сначала ему хорошими знакомыми, затем друзьями и, в конечном итоге, самыми близкими людьми. Это место будет необходимо и ему, и им. Именно тогда, стоя около грязной посуды, на небольшой кухне ресторана, где он обрел своих первых настоящих друзей, он определил путь на следующие годы своей жизни. В тот момент он еще не знал, что книжный магазин на Шатле превзойдет все его даже самые смелые надежды.