Жизнь капитана Моррисона
Шрифт:
Ожидание развеяло паутину одиночества, которой была окутана моя жизнь. Поначалу я ждала писем от любимого человека. Это было ожидание с привкусом девятнадцатого века. Ожидание, которое обычно описывается в романах длинными стройными предложениями со множеством эпитетов. Ожидание, похожее на глоток красного вина и на музыку Нино Ротa. Только я получала не письма в хрустящих конвертах, а всего лишь электронные тексты, которые, впрочем, не уступали рукописным в своей поэтичности. Вместо ящика деревянного бюро их пристанищем стала папка с входящими сообщениями. Но через какое-то время, письма перестали приходить, потому что даже для них граница между Россией и Францией стала непреодолимой. Я тогда думала, что одновременно с ожиданием иссякла выразительность окружающего меня мира. Все потускнело и словно остановилось. Но Моррисон сказал, что нужно продолжать ждать. Человек может искать, действовать, ошибаться, совершать поступки и продолжать ждать. Ждать встречу со своими людьми, ждать перемен или наоборот какой-то стабильности. Единственное, чего человек сделать не может, так это
Эти три компонента – книги, кофе и кино – тоже присутствовали в жизни Моррисона. Особенно кофе. Моррисон пил только черный кофе. Он не хотел смягчать сахаром или молоком его горечь, потому что именно она давала ему ощущение эйфории. Моррисон шутил, что не доверяет людям, которые не пьют кофе. У него вообще было много критериев, по которым он выбирал людей, но ни один даже из его самых близких друзей не соответствовал хотя бы одному. Кофе был той необходимой темнотой, которая приближала Моррисона к свету. Ведь именно темное, а не светлое, тяжелое, а не легкое, сложное, а не простое становятся причиной или отправной точкой для чего-то поистине важного.
Для Моррисона отправной точкой стала война. Он только начал задаваться вопросом что такое жизнь, когда, ворвавшись, война поставила вопрос о смерти. Война всегда незримо присутствовала рядом с Моррисоном во время его застольных бесед с друзьями, когда он говорил о ней или молчал о ней. Война заложила в нем все необходимые сомнения и стала его проводником и черным талисманом. Любая война страшна – Мировая или та, в которой участвовал Моррисон, за острова1, – страшна своей бессмысленностью по отношению к человеческой жизни. И из его уст это звучало особенно пронизывающе.
Моррисон прошел войну, но никогда не называл себя военным. Он избегал всякой самоидентификации и не ограничивал себя одной профессией или одним занятием. Приставка «капитан», оставшаяся с тех времен, была скорее некоей метафорой или ширмой от лишних расспросов. Моррисон не хотел делать военную карьеру, хотя обладал необходимой для того харизмой. У него вообще никогда не было определенной цели. Он не считал, что жизнь – это длинная прямая дорога вперед. Он представлял ее скорее клубком тропинок с бесконечным множеством развилок. Он говорил, что вся прелесть жизненного пути состоит в его бесчисленных поворотах и постоянном выборе направления. Даже выбирать можно по-разному: разумно или слепо, по наитию или по настроению, из-за любви или отчаяния. Человек может даже двигаться сразу в нескольких направлениях, задерживаясь на перекрестках или возвращаясь назад. И движение вперед не всегда может быть самым лучшим ориентиром. Да и как понять, что такое – движение вперед – на этой местности, где стороны света и полюсы не были константами. Найти дорогу назад подчас бывает легче. Сам Моррисон часто шел в обратном направлении.
Моррисон всегда подчеркивал важность прошлого. Он любил свои воспоминания, потому что они принадлежали только ему. Они заменяли собой страшные моменты реальности, смягчали ее неистовые удары. Воспоминания вдруг проявлялись в сознании Моррисона то во время боевых действий, то в другие темные дни. Со временем, они утратили всякую точность и разбились на отдельные фрагменты, а память оттачивала и шлифовала в них каждую мелкую деталь. Моррисон часто не понимал, почему именно те или иные фрагменты оставались в его голове. Порой, это были бессмысленные вещи, вроде образа уставшей замерзшей женщины на автобусной остановке. Тогда ему, кажется, было двенадцать лет. Он до сих пор хорошо помнил ее лицо: доброе, благородное с несколько отрешенным взглядом. Иные воспоминания вообще утратили визуальный образ. Звуки войны, школьный звонок и шум в коридорах между уроками, крики торговцев на небольших рынках в Лондоне, сирена машины скорой помощи, на которой увезли его деда в далеком семьдесят девятом году. Сознание тщательно отбирало все самое яркое и важное, а остальное сливалось в бесформенную массу. Моррисон часто вспоминал празднование Рождества в детстве. Он ясно помнил елочные игрушки в своих руках: красную деревянную фигурку щелкунчика, желтую тряпичную фею, бумажную синюю птицу, усыпанную блестками. А еще, стеклянные елочные шары, разбросанные по комнате, гирлянды повсюду, которые на мгновение сливались в несколько ярких бликов. И большая серебряная звезда на самой верхушке. Будучи маленьким, Моррисон подходил к самому основанию елки и запрокидывал голову, чтобы ее увидеть. Теперь, когда он запрокидывал голову, чтобы полюбоваться звездным небом, какую-то долю секунды он видел рождественскую ель.
Я долго ждала, когда моя собственная печальная романтическая история распадется на фрагменты. Она уже больше трех лет целиком висела в моей памяти и удивляла своей стойкостью ко времени. Я не рассказывала ее Моррисону, потому что все еще не могла найти нужных слов, чтобы в полной мере выразить все пережитое. Слова приуменьшали, делали бледными мои эмоции, которые будто волнами снова рождались и умирали внутри меня. Тем более, я не обладала даже частью красноречия Моррисона. Однажды вечером, за чашкой кофе, Моррисон сказал, что возможно он знает, как помочь мне. Я надеялась на это и ждала, что он снова расскажет мне одну удивительную историю из своей жизни или жизни своего друга, а может, просто даст в руки книгу, наклонит голову набок и скажет, что мою историю уже сочинили до меня. Я бы не удивилась.
Написав это непростое длинное письмо, я все же не почувствовала долгожданной легкости, но вдруг поняла, что эмоции больше не царапают меня своими острыми углами. Написание этого письма стало определенным этапом в моей жизни, через который нужно было пройти. Я отправила напечатанный текст по почте, и это был увесистый конверт. Я не хотела отдавать его Моррисону лично в руки, это было бы слишком прямолинейно, и к тому же, я боялась передумать в самый последний момент. Поэтому я пошла на почту и бросила письмо в ящик. Этот жест был похож на прыжок с большой высоты или потерю сознания в душном помещении. Я не поняла, что принесло мне больше волнения: то, что Моррисон прочтет это письмо или то, что мое отношение к собственной истории возможно скоро изменится. Ведь человеку порой свойственно привыкать даже к собственным переживаниям.
Я все время боялась перемен, но мой страх был положительным. Я всегда считала, что страх – это хорошее чувство, несмотря на то что испытывать его совсем неприятно. Страх подстегивает на какие-либо совершения, поступки, дает силы собраться и быстро действовать. Но в этом Моррисон был со мной не согласен. Он не любил страх, потому что это чувство не раз создавало препятствия в его жизни. Он говорил, что страх проявлял себя тогда, когда он этого совсем не ждал. Внезапно, в разгар военных действий, молодой капитан Моррисон, войдя в раж и воодушевившись удачной на тот момент позицией солдат, находившихся под его командованием, вдруг внезапно почувствовал страх. Это произошло именно в тот момент, когда он должен был принять решение. В тот миг он вдруг ощутил мощь непреклонного военного жернова, который он помогал вертеть. Он впал в оцепенение и не мог ничего произнести четверть минуты. Моррисон не раз мне описывал свою беспомощность в тот момент. Он вспоминал, что не мог пошевелиться, а из головы вдруг исчезли все мысли. Тупое чувство, безрадостно повторял он. Было видно, что он не любил говорить о том секундном происшествии, но даже мне было заметно, что время укутывало успокаивающим покрывалом и этот уголок памяти Моррисона.
Обычно, после того как он вспоминал тот эпизод, он начинал теребить пальцами край своей одежды или что-то, что попадалось под руку, но лицо его оставалось спокойным. Я догадывалась о силе его внутреннего волнения, и это никогда не было для меня указателем его слабости. Скорее, необходимой доли чувствительности его натуры. Он умело маскировал свои душевные терзания, но делал это по-своему: он всегда оставлял лазейку для того, кто искал с ним искренней беседы. Мое же лицо всегда отражало оттенки моих беспокойств. Я не могла скрыть своего нетерпения во время нашей первой встречи после отправки моего письма. Тогда мы сидели в кафе. Я даже не знала, успел ли он прочитать современные «Страдания юного Вертера». Я ждала от него конкретного ответа, объяснения, вывода, а лучше – прямого указания на то, как мне жить дальше. Достигнув определенного возраста, я старалась принимать решения самостоятельно, но иногда в моей жизни случались моменты, когда мне хотелось, спрятаться за чью-то спину. После того, как в моей жизни появился Моррисон, таких моментов стало гораздо меньше.
Моррисон смотрел на меня своими приятно вязкими зелеными глазами, и от его взгляда исходила добрая ирония. Он протянул мне конверт, сказав, что это будет справедливо. Но это было не мое письмо: конверт был несколько тоньше, а его края были красиво отделаны бордовым узором. Я сразу догадалась, что в нем. Имена, факты, размышления, чувства, последовательно изложенные и чудесным образом уместившиеся в бело-бордовый конверт. В тот день в моих руках оказалась история Моррисона.
Тогда, за кофе, мы так и не поговорили ни о чем конкретном. Моррисон слишком любил метафоры, он предпочитал отдаляться от объекта как можно дальше, чтобы лучше его понять. Но он сказал мне, что я пережила историю, которая стала на данный момент самой большой в моей жизни, убедив меня тем самым в том, что прочитал мое письмо. Даже об этом он не сказал с надлежащей прямотой. Он не спешил меня утешать и настраивать на положительный лад, а, напротив, отметил важность приобретенного опыта. Как и все настоящее искусство, настоящая жизнь тоже строится на боли и переживании. Моррисон утверждал, что жизнь, прожитая без страданий (при условии, что это вероятно), не считается полноценной. Тяжелые чувства и негативные эмоции занимали равное место со счастьем и радостью в его миропонимании. Мне особенно нравилось в его рассуждениях то, что он не называл несчастья расплатой за лучшие мгновения жизни, а страдания – обратной стороной любви. В его представлении не было никаких обратных сторон или баланса хорошего и плохого в каждой человеческой жизни. Я не раз была свидетелем того, как собеседник Моррисона говорил о том, что все хорошее и плохое возвращается так или иначе каждому. В те моменты мой друг лишь слегка приподнимал уголок рта, но ничего не говорил. Он всегда уважал чужие убеждения, особенно, если они помогали людям верить в лучшее.