Живущие в подполье
Шрифт:
– Посетитель настаивает, но почему-то он мне не нравится. Не ходите, господин доктор!
Врач поднялся с постели и спросил, не открывая двери:
– Что случилось?
– Вас вызывают к больному.
– Вам уже объяснили, что я практикую в узкой области и там нет неотложных случаев.
– Хватит разыгрывать комедию, открывайте. Мы из полиции.
Он открыл дверь, пригладил растрепавшиеся пышные волосы, выпрямился.
– А откуда я могу это знать?
Один из бандитов - всего
– Мне этого мало.
– Зато нам достаточно.
Потеряв терпение, главарь отодвинул врача в сторону, и бандиты ринулись по коридору. Врач возмутился, чувствуя, что его охватывает гнев.
– Как вы посмели лгать? А если я теперь откажу человеку, который действительно нуждается в моей помощи? И все по вашей вине.
– Мы не хотели вас пугать. Поэтому так и поступили. Люди почему-то боятся нас, хотя и без всяких оснований. Вот мы и прибегаем к маленьким хитростям, совершенно безобидным.
Полицейский говорил с едва ли не детским простодушием, и на мгновение врач даже усомнился, издевка ли это.
– Что же вам в конце концов нужно?
– Произвести в вашем доме обыск.
Врач подумал, что, возможно, будет благоразумнее не мешать им, чтобы не навлекать на себя новых насмешек. Агенты проводили обыск методически, не торопясь, от столь опытных людей вряд ли могло что-нибудь укрыться. Жена врача, немка, оставалась в постели не в силах встать, словно парализованная страшными воспоминаниями своей юности. Но когда они принялись рыться в ее белье и на туалетном столике, она возмущенно сказала:
– Вы напомнили мне о моей родине. Напомнили о нацистах.
Главарь шайки побледнел, его толстые, как сардельки, пальцы задрожали.
– Не рано ли делать такие сравнения? Вы, сеньора, пока еще мало нас знаете.
Он был прав. В то утро она не могла и предположить, что ее ожидает. День за днем, долгими часами просиживала она у тюремного окна для справок, под палящим солнцем, обжигающим лицо и мозг, в ожидании, что ее выслушают наконец, скажут, где теперь ее муж, жив он или уже одной ногой в могиле.
Полицейские отложили в сторону книги и бумаги, показавшиеся им наиболее подозрительными. Один пз них с торжествующим видом указал на маленькую шкатулку, в которой лежал ключ.
– Разумеется, это ключ от тайника?
– Понятия не имею, что вы хотите этим сказать.
– Ключ от сейфа, где вы храните партийные документы.
– Это ключ от могилы моей матери. И мне непонятно, при чем тут Коммунистическая партия.
– Кажется, вы не очень понятливы. Ничего, потом станете лучше нас понимать. Со временем.
Другой нашел коробку с коллекцией монет, среди них были
– Русские монеты? - спросил он, словно обнаружил партийную кассу. Это была важная улика.
От возбуждения обнажились его зубы, гнилые, кроме одного, который казался нелепым из-за своей белизны, но и по нему уже ползла от трещины угольно-черная гниль.
– Русские? - повторил агент.
– Да, русские.
– Это мы и сами видим, - вмешался главный. - Вы коллекционер?
– Мне подарил их двоюродный дядя.
– Которого, разумеется, уже нет в живых. А может быть, двоюродный дед. Или прадед.
– Вы угадали. Двоюродный дед.
– Мы всегда угадываем.
– Будьте любезны занести в опись год чеканки монет, - потребовал врач.
Агент машинально поднес одну из монет к глазам и продиктовал своему коллеге:
– Запиши, что мы обнаружили сорок шесть монет выпуска 1925 года. И три значка, или как они там называются, с изображением Ленина.
– Я не понял. Три значка с чем?
– С изображением.
– Выражением?! Пиши лучше сам.
Врач запротестовал:
– Вы не можете производить опись без понятых. Моя жена и дети не имеют права быть понятыми, служанка тоже. Надо позвать кого-нибудь.
– У нас есть свои понятые... Или вы им не доверяете?
– Я позвоню двум друзьям, чтобы они сюда пришли.
– Вам не разрешается разговаривать по телефону. И вообще, прекратите валять дурака.
– Но это же насилие.
– Называйте, как вам угодно.
Врач еще раз, еле сдерживая ярость, оглядел разбросанные по полу бумаги и одежду, распоротую обивку мебели и спросил:
– Вы уже кончили?
– Более или менее. Осталось только захватить вас с собой.
– Вы меня арестуете?
– Об этом нет и речи. Просто вы поедете с нами, чтобы дать показания.
– Я не знаю ничего такого, что могло бы вас заинтересовать.
– А вдруг знаете.
Тогда жена закричала:
– Они лгут! Лгут! Его бросят в тюрьму. Я знаю, они лгут!
Так она кричала несколько месяцев, но потом, поняв свое бессилие, замкнулась в суровом молчании, за которым таилась боль, тревога и обида. Она перестала доверять даже друзьям, и это недоверие как бы окружило ее кольцом. Тоже тюрьма своего рода. Когда ей разрешили навещать мужа, она вскоре догадалась, что он боится этих свиданий. Отчасти потому, что встреча с близкими расслабляла его, отчасти потому, что до каждого свидания и после его подвергали особенно строгим допросам, и полицейские становились еще более жестокими.