Живой

Глумов Виктор

Полковник встал плечом к плечу с Усаковым, осмотрел вновь прибывших, кивнул:

– Медики – два шага вперед.

Андрей и Таня послушались, отошли от БМП.

– В госпиталь, – распорядился круглолицый. – Вас сопроводят. Оружие придется сдать.

– С какого перепуга? – возмутился Макс и заозирался в поисках путей отступления. Оценил свои силы и решил сдаться, позволил автоматчику забрать свой АК. На его лице читалась такая мука, будто он хоронил близкого человека.

Усаков сделал небрежный жест:

– Пистолеты

тоже, у вас их два, я видел.

Пришлось и ТТ сдавать.

Андрей нехотя отдал ППШ и без оружия почувствовал себя голым. Автоматчики, дежурившие на каждом углу, воспринимались скорее как тюремные вертухаи, чем как защитники.

Со стороны домов вскоре подошли четверо в камуфляжах, молча взяли носилки с раненым и понесли от школы по дороге вдоль пятиэтажек.

– Ты тоже иди.

Андрей обернулся: Усаков толкал в спину плачущую девочку, которая отказывалась расставаться с другими детьми. Тогда он прицелился, щелкнул затвором:

– Считаю до трех, если не пойдешь – пристрелю. Мне некогда тут с тобой нянькаться.

Девочка перестала голосить и побежала прочь, схватила Таню за руку. Она больше не смела плакать, лишь протяжно всхлипывала и оглядывалась. Таня положила руку ей на голову:

– Ты пойдешь к остальным, когда я посмотрю, что у тебя с ногой.

– Правда? – всхлипнула девочка.

– Да, Анюта. Все дети – в школе.

Татьяна крепилась, но Андрей видел, как неестественно прямо она держит спину, ее движения скованны, кожа бледна. Ей хочется поговорить, хотя бы спросить, что с ними теперь будет, но в присутствии военных она не смела открыть рта.

Трехэтажное здание поликлиники стояло особняком. На порожке курили две молодые женщины, усталые и помятые, словно работали третью смену без сна. Та, что повыше и в колпаке, потушила сигарету и бросила окурок в жестяную банку.

– Опять работа? Мы скоро копыта отбросим! Раненых класть некуда.

Коротко стриженная маленькая блондинка с водянистыми глазам делала вид, что никого не замечает.

– Кать, вон те двое – студенты, медики! – радостно объявил военный, несущий носилки. – Помощь тебе.

Стриженная нацепила колпак, потерла руки и вздохнула:

– Господи, вас что, осколками посекло? Дети, что вы умеете? Лет вам сколько?

– Второй курс, – сказал Андрей.

– Н-да. Ладно, пойдем, промоем ваши раны и посмотрим, на что вы способны, – протараторила она. – Я – Екатерина Васильевна Крюкова, врач-терапевт. Ладно уж, можно просто Катя. Вторая девушка – Олеся, она фельдшер.

– И больше никого? – удивился Андрей, переступая порог.

– Есть еще дедушка-инфекционист. Пока все, не до собирательства пока. Чуть позже еще врачей найдут, сейчас пока своими силами справляемся. Раненых полно, а оперировать некому, негде и нечем.

В поликлинике пахло свежим ремонтом. На розоватых стенах красовались агитационные вывески,

за приоткрытыми дверями беседовали двое мужчин.

– Тяжелые есть? – спросила Таня, следуя по коридору за военными с носилками.

Они резко остановились, и девушка чуть на них не налетела.

– Олеся! – закричала «просто Катя». – Олеся! Постели пока больному. Сюда идите, за мной.

Она протиснулась мимо военных, толкнула дверь – в нос шибануло запахом медикаментов.

– Заходите, тут у нас процедурный. Давайте, давайте быстрее, не мучайте парня!

Больного сгрузили на кушетку. Когда его раненая нога коснулась твердой поверхности, он закусил губу и захрипел. Катя суетилась возле шкафа со всевозможными лотками, звенела инструментом, поглядывала на военных недобро. Свернув носилки, они ретировались. Подождав, пока стихнут их шаги, Катя вздохнула.

– Тяжелые, спрашиваете. – Она покосилась на раненого, который не жаловался, держался молодцом. – Были, чего ж им не быть. Ладно, слушай, служивый, и делай выводы. Пять человек было из наших, гарнизонных. Одному парнишке пришлось ногу резать, при том, что я не хирург… Ничего. – Она прищурилась. – Ампутировали по колено, он уже на поправку пошел. Такой парень был красивый, веселый, на гитаре играл…

Катя замолчала.

– Был? – переспросил раненый.

Катя передала Андрею лоток с инструментами и шприцем с обезболивающим, под кушетку поставила тазик.

– А потом их… Перевели.

Таня округлила глаза и не сказала ни слова. Раненый оказался непонятливым:

– Куда? В госпиталь?

Отвечать никто не стал. Андрей аккуратно разрезал окровавленную и прожженную штанину и вспомнил, как Усаков интересовался, повреждена ли кость. Если бы осколок прошел на пару сантиметров ниже, парня тоже перевели бы на тот свет.

– А кто тут главный? – поинтересовался Андрей, взял шприц. Если Усаков, то надо бежать, пока не поздно.

– Генерал Каневский, – ответила Катя. – Отличный мужик. Но он решает глобальные стратегические проблемы, а мелочи полностью переложил на плечи подчиненных.

– Нельзя этого так оставлять, – сказала Таня. – Кто-нибудь жаловался на произвол? Нельзя так обращаться с людьми.

Андрей надел перчатки, обколол рану лидокаином, ткнул иголкой в плоть и спросил у раненого:

– Чувствуешь?

Парень, предпочитавший не смотреть на операцию, мотнул головой, прикусил губу. Андрей подергал осколок и сделал надрез скальпелем. Понятливая Таня подала ему пузырек с антисептиком, Андрей обильно смочил перчатки спиртом и вытащил осколок, бросил в тазик. Затем иссек поврежденные мышцы, промыл здоровые ткани и велел подоспевшей Олесе:

– Приготовь резинки для дренажа, нитки, иглы. Бинтов понадобится много. Зашивать буду.

Он придавил квадрицепс с двух сторон, как тисками, соединяя разорванные мышцы.