Жить
Шрифт:
– Погоди.
Он поманил полового:
– Принеси молодому господину Сюю горячее полотенце.
Те, кто раньше смотрел, как мы играем, уже ушли спать. Остались только мы и Лун Эровы друзья. Я только позже узнал, что Лун Эр купил полового с потрохами. Пока тот давал мне горячее полотенце и я вытирал лицо, Лун Эр подменил кости на свои, с секретом. Я ничего и не заметил. Утер лицо, швырнул полотенце на поднос, взял кости и тряхнул три раза со всей силы, бросил, посмотрел – неплохо.
Настала очередь Лун Эра. Этот хитрован поставил кость на семерку, хлопнул
– Семь!
Кость он выскоблил и налил ртути. От удара ртуть ушла вниз. Брошенная кость повернулась несколько раз и остановилась на тяжелой стороне.
Когда я увидел, что и вправду выпало «семь», голова загудела, как котел. Я спустил всё. Но потом сообразил: ведь можно и в долг – отыграюсь. Я приободрился, встал и сказал Лун Эру:
– Запиши на мой счет.
Он усадил меня движением руки:
– Больше в долг нельзя: ты проиграл все сто му вашей земли. Дальше тебе возвращать нечем.
Я подавился зевком и воскликнул:
– Не может быть!
Лун Эр и два других заимодавца вынули долговые книги и стали строчка за строчкой показывать мне мои долги. Лун Эр потрепал меня по склоненной над листами голове и сказал:
– Видишь, молодой барин? Всюду ты подписал, всюду руку приложил.
Только тогда я понял, что еще полгода назад задолжал им. А теперь проиграл всё состояние, завещанное нам предками. Когда досчитали до середины, я сказал Лун Эру:
– Хватит.
Я опять поднялся на ноги и вышел из «Зеленого терема», ковыляя, как больной петух. Уже совсем рассвело. Я стоял на улице и не знал, куда идти. Знакомый с корзиной соевого творога громко поприветствовал меня:
– Доброе утро, молодой господин Сюй.
Я вздрогнул и уставился на него невидящим взглядом. Он улыбнулся и заметил:
– Ну и вид у вас – будто выварили в кипятке.
Он думал, что меня измотали женщины, не знал, что я разорен, беден как батрак. Я страшно рассмеялся ему вслед и решил, что пора куда-нибудь идти.
Когда я дошел до рисовой лавки тестя, двое приказчиков снимали со входа доску [9] . Увидев меня, они захихикали – решили, что я опять пришел громко засвидетельствовать тестю свое почтение. Разве бы я посмел? Я вжал голову в плечи и проскользнул вдоль стены противоположного заведения. Слышно было, как в комнатах дорогой тесть кашляет и плюет на пол.
Так я тайком выбрался из города; позабыл на время, что проиграл все состояние семьи. Голова гудела, как осиное гнездо. Дойдя до места, где от дороги отходила тропинка, я снова испугался и подумал: что же дальше делать? Я прошел по тропе несколько шагов и остановился. Увидел, что никого нет, и решил повеситься на поясе. С этими мыслями я направился дальше, прошел мимо вяза, взглянул на него искоса и раздумал снимать пояс. На самом деле я не хотел умирать, только искал повод, как бы досадить себе самому. Я понял, что проклятый проигрыш со мной не повесится, и сказал себе:
9
В
– Ладно, вешаться не буду.
Проигрыш должен был возвращать мой отец. При мысли об отце на душе становилось погано: неужели и на этот раз он не забьет меня до смерти? Я всё шел и думал – как ни крути, а конец один. Уж лучше домой. Пусть уж лучше отец убьет, чем висеть где-нибудь, как бродячая собака.
За время этой короткой дороги я ужасно исхудал, глаза стали пустыми и бесцветными, но я этого не знал. Увидев меня, матушка испуганно вскрикнула и, всматриваясь мне в лицо, спросила:
– Ты Фугуй?
Я поглядел ей в лицо и с усмешкой кивнул. Не обращая внимания на ее испуганный лепет, я толкнул дверь, вошел в свою комнату. Цзячжэнь расчесывала волосы. Заметив меня, она тоже испугалась и застыла с раскрытым ртом. Я вспомнил, как вчера вечером она просила меня вернуться домой, а я избил ее; бухнулся перед ней на колени и сказал:
– Всё, Цзячжэнь.
И зарыдал. Цзячжэнь спешно стала поднимать меня – но где уж ей было, с Юцином в животе? Она позвала матушку. Вдвоем они взвалили меня на кровать. Я лежал на кровати и пускал белую пену. Казалось, вот-вот умру. Они в ужасе хлопали меня по плечам, трясли голову. Я оттолкнул их обеими руками и прохрипел:
– Я проиграл всё, что у нас есть.
Матушка остолбенела. Потом пристально посмотрела на меня и переспросила:
– Что ты сказал?
Я повторил:
– Я проиграл всё, что у нас есть.
Мой вид убедил ее. Она с размаху села на пол и прошептала сквозь слезы:
– Яблочко от яблони недалеко падает.
Матушка даже в эту минуту была на моей стороне. Она винила не меня, а отца.
Цзячжэнь тоже расплакалась. Похлопывая меня по спине, она сказала:
– Ты только больше не играй, и всё образуется.
Я проигрался до нитки и не мог больше ничего поставить, даже если бы и захотел. В другой комнате забранился отец. Он не знал еще, что пошел по миру; его рассердил женский плач. Услышав его голос, матушка прекратила плакать, встала и вышла, а Цзячжэнь за ней следом. Я понял, что они пошли в комнату отца, и вскоре услышал его вопли:
– Щенок!
Тут в комнату вошла моя дочка Фэнся. Она, покачиваясь, затворила дверь и сказала тоненьким голоском:
– Папа, беги скорей, дедушка идет тебя бить.
Я глядел на нее не шевелясь. Тогда она подошла ко мне и потянула за руку. Не смогла сдвинуть с места и заплакала. От этого плача сердце разрывалось на части. Фэнся было несколько лет от роду, но она уже защищала отца. Я заслуживал, чтобы меня изрезали на тысячу кусков.
Показался разъяренный отец. Он орал:
– Щенок, я тебя убью, я тебе всё отрежу, я тебя в порошок сотру, выродок несчастный!
Давай, отец, убей меня. Но еще в дверях он упал в обморок. Матушка и Цзячжэнь с причитаниями подняли его и положили на кровать. Потом я услышал его плач, похожий на завывание деревянной флейты.