Жить
Шрифт:
– Отец, кончай, мать твою. Я уж, так и быть, дал тебе покуражиться, а теперь кончай.
Я его схватил за правую руку. Тогда он левой рукой снял тапку с правой ноги и решил продолжать. Я поймал и левую руку. Он туда-сюда – ни в какую. Тогда он задрожал от злости и прохрипел:
– Щенок!
Я ответил:
– Пошел к черту.
Толкнул его, и он свалился в углу.
В молодости я ел, пил, гулял, играл, всякий грех перепробовал. Мой бордель назывался просто: «Зеленый терем». Я там привечал одну толстуху. При ходьбе ее зад мотался, как два фонаря у входа в «Терем».
Мой тесть, торговец рисом господин Чэнь, стоял за прилавком в халате из черного шелка. Всякий раз, проезжая, я осаживал девку за волосы, снимал шапку и приветствовал тестя:
– Как здоровьице?
Лицо тестя принимало цвет тухлого яйца, а я с веселым смехом ехал дальше. Потом отец говорил, что я несколько раз доводил тестя до удара. Я отвечал:
– Не запугивай меня, ты мне отец, а вот не заболел от злости. Он сам заболел, а теперь на меня валит.
Я знаю, тесть меня боялся. Когда я шагом ехал на девке мимо лавки, он как мышка юркал в глубь дома. Трусил выйти ко мне, но зять ведь должен поприветствовать тестя, так что я орал ему в норку: «Мое почтение!»
Красивее всего было в тот день, когда японцы сдались и национальная армия вернулась в город. Было очень весело, по обеим сторонам улицы столпился народ с флажками, со всех магазинов свисали знамена с белым солнцем на синем небе, а перед рисовой лавкой тестя водрузили портрет Чан Кайши во всю дверь. Трое приказчиков стояли под его правым карманом.
Накануне я всю ночь играл в «Зеленом тереме», и голову было так же тяжело таскать на плечах, как мешок риса. Я понял, что уже недели три не являлся домой, вся одежда пропахла. Я спихнул толстуху с кровати и поехал на ней домой. За нами бежали носильщики с паланкином; когда мы приехали, я отправил ее на нем обратно в «Терем».
Толстуха со вздохами и охами побрела к городским воротам, причитая, что даже Дедушка Гром не бьет в спящих, а она только прикорнула, как я ее опять куда-то погнал. Когда она сказала, что у меня черная душа, я опустил ей между грудей серебряный юань, и она заткнулась. Увидев у ворот столько народу, я воспрял духом.
Тесть был председателем городского торгового союза, я издалека увидел, как он стоит посреди улицы и кричит:
– Все встали, встали! Когда пойдет Армия, всем махать флажками, кричать «да здравствует»!
Кто-то увидел меня и радостно воскликнул:
– Смотрите, смотрите!
Тесть, как только понял, что это не Армия, постарался затеряться в толпе. Я пришпорил толстуху:
– Но! Но!
Под насмешки, несущиеся с обеих сторон, толстуха побежала рысцой, приговаривая:
– Ночью спишь на мне, днем ездишь, черная твоя душа, ты меня до смерти загоняешь.
Я, осклабившись, кивал и кланялся хохочущему народу, а увидев тестя, придержал перед ним девку, дернув за волосы:
– Тпру!
Толстуха охнула и встала. Я громко произнес:
– Батюшка-тесть, хорошо ли почивали?
Вот уж когда я опозорил его по-настоящему. Он тупо стоял, не шевелясь, с дрожащими губами, а потом пробормотал через силу:
– Уйди, пожалуйста, уйди.
Он
Конечно, Цзячжэнь знала, что я гуляю в городе. Должно быть, я в прошлой жизни, когда был собакой, лаял дни и ночи напролет, раз в этой жизни мне было дозволено жениться на такой добродетельной и мудрой женщине, как Цзячжэнь. Она всегда отвечала мне добром на зло. Как бы я ни беспутствовал, она только терзалась про себя и, как и матушка, ничего не говорила.
В своем веселье я сильно перегибал палку. Цзячжэнь отчаянно пыталась что-нибудь придумать. Однажды, только я воротился из города и уселся, она с улыбкой поставила передо мной четыре блюда, налила мне вина, и уселась рядом прислуживать. Я удивился, почему она так улыбается, что же сегодня такого радостного, но так ничего и не придумал. Спросил ее, она не отвечает, только смотрит на меня с веселой улыбкой.
Все четыре кушанья были овощные, все разные, но внизу везде лежало по куску мяса. Сначала я ничего не заметил, но и в последней тарелке внизу лежал кусок мяса. Я замер – и тут же рассмеялся. Понял ее намек: женщины на вид разные, а суть у всех одна. И сказал Цзячжэнь:
– Я это знаю.
Знать-то я знал, но разные на вид женщины и нравились мне по-разному, тут уж я ничего поделать не мог.
Цзячжэнь всегда была такая: в душе мной недовольна, а на лице улыбка. Иногда только выдумает какой-нибудь хитрый намек. Но тогда все мне было – хоть кол на голове теши. Ни тапки отца, ни блюда Цзячжэнь не могли меня удержать. Ноги так и несли меня в город, в бордель. Матушка знала, о чем мы, мужчины, думаем, она сказала Цзячжэнь:
– Все они коты-лакомки.
Она не только оправдывала меня, но и напоминала отцу о его прошлом. Отец сладко сощурился и захихикал в своем глубоком кресле. Он в молодые годы тоже не знал меры, только в старости, когда все равно уже ничего не мог, взялся за ум.
В те времена играл я тоже в «Зеленом тереме» – в мацзян, девять карт или кости. Я вечно проигрывал, и чем больше проигрывал, тем больше думал, как отыграю сто му земли, промотанные в юности отцом. Сначала я уплачивал проигрыш на месте, а если не было денег, воровал украшения матушки или Цзячжэнь, однажды украл даже золотое ожерелье моей дочки Фэнся. Потом я стал просто играть в долг; кредиторы знали состояние моей семьи и не возражали. Начав играть в долг, я потерял счет своим проигрышам, да и кредиторы не напоминали, а только втихую высчитывали, сколько еще осталось от нашей сотни му.
Только после Освобождения я узнал, что выигрывали одни шулера. Они вырыли мне яму и дожидались, пока я сам в нее спрыгну. В те времена в «Зеленый терем» захаживал господин Шэнь. Ему было уже под шестьдесят, но взгляд у него был цепкий, как у кота. Обычно он сидел в углу в своем синем халате, с прямой спиной, прикрыв глаза, словно дремал. Дождавшись, когда ставки за игорным столом возрастут, он откашливался, медленно подходил к столу и смотрел на какое-нибудь место, пока человек не вставал с него со словами: «Садитесь, пожалуйста, господин Шэнь». Приподняв полы халата, господин Шэнь усаживался и говорил остальным трем игрокам: «Покорнейше прошу».