Жить дальше
Шрифт:
И именно это происходило, шаг за крошечным шагом, с Сарой Галифакс, пока…
— Мне что-то нехорошо, — сказала она однажды утром очень слабым голосом.
Дом мгновенно оказался рядом с ней. Она сидела на диване в гостиной; Гунтер принёс её вместе с креслом сверху где-то час назад. Робот подскочил к ней почти так же быстро, считывая её жизненные показатели с помощью встроенного сканера.
— Что это? — спросил Дон.
Сара сумела выдавить из себя слабую улыбку.
— Это
— Я вызову доктора Бонхофф, — сказал робот; его голос был печален. В самом конце жизни вызовы врача на дом снова входят в моду; нет смысла отводить больничную койку под того, у кого нет надежды на улучшение.
Дон осторожно сжал её руку.
— Помни, о чём мы договаривались, — сказала она тихим, но твёрдым голосом. — Никакого геройства. Никакого бессмысленного продления жизни.
— Она не доживёт до завтра, — сказала доктор Татьяна Бонхофф после того, как в течение нескольких часов обследовала Сару. Бонхофф была широкоплечей женщиной под сорок с коротко остриженными волосами. Они с Доном вышли из спальни и стояли сейчас в кабинете с выключенным компьютером.
Он почувствовал резь в желудке. Саре обещали ещё шесть или семь десятилетий, и теперь…
Он схватился за стенографическое кресло и неуверенно опустился в него.
И теперь у неё нет даже шести часов.
— Я дала ей болеутоляющее, но она останется в сознании, — сказала доктор.
— Спасибо.
— Я думаю, вам следует позвонить детям, — мягко напомнила она.
Дон вернулся в спальню. Карл был по делам в Сан-Франциско; он сказал, что вылетит первым же рейсом, но даже в этом случае он не успеет в Торонто до утра. И Эмили тоже не было в городе — она помогала подруге готовить загородный дом к зиме; сейчас она изо всех сил спешит назад, но будет не раньше чем через четыре часа.
Сара лежала посередине кровати, положив голову на подушки. Дон сидел на краю кровати и держал её за руку; его гладкая кожа разительно контрастировала с её, морщинистой и дряблой.
— Эй, — тихо сказал он.
Она слегка наклонила голову и выдохнула; звук выдоха напоминал то же самое слово, сказанное в ответ.
Она некоторое время молчала, потом сказала тихо:
— Мы всё сделали правильно, да?
— Ещё как, — ответил он. — Двое отличных детей. Ты была чудесной матерью. — Он сжал её руку чуть-чуть сильнее; она выглядела такой хрупкой, а на тыльной её стороне виднелись синяки от игл, которые сегодня в неё втыкали. — И чудесной женой.
Она улыбнулась — слабо, насколько позволяло её ослабленное состояние.
—
Он перебил её, не в силах слышать этих слов.
— Шестьдесят лет, — вырвалось у него, но и это, как он тут же осознал, касалось их брака.
— Когда я… — Сара запнулась, вероятно, колеблясь между «умру» и «уйду», и выбрала второе. — Когда я уйду, я не хочу, чтобы ты слишком долго грустил.
— Я… я не думаю, что смогу с этим что-то поделать, — тихо ответил он.
Она почти незаметно кивнула.
— Но у тебя будет то, чего ни у кого раньше никогда не было. — Она сказала это без сожаления, без горечи. — Ты был женат шесть десятков лет, но у тебя будет даже больше для того, чтобы примириться… примириться с утратой супруги. До сих пор ни у кого, кто был женат так долго, не было такой возможности.
— Десятилетий не хватит, — сказал он, и его голос дрогнул. — Столетий не хватит.
— Я знаю, — сказала Сара и повернула запястье так, чтобы сжать его руку — умирающий утешает того, кто остаётся жить. — Но нам повезло, что мы так долго прожили вместе. Билл с Пэм и близко столько не прожили.
Дэн никогда в жизни не верил в подобную чепуху, но сейчас он почувствовал присутствие брата — его дух уже витал в этой комнате, должно быть, готовый сопроводить Сару в её путешествии.
Сара заговорила снова, хотя слова давались ей с трудом.
— Нам повезло больше многих.
Он на секунду задумался над этим. Возможно, она права. Вопреки всему, она, должно быть, права. Как это он думал тогда, в день шестидесятой годовщины их свадьбы, когда дожидался прихода детей? Это была хорошая жизнь — и ничто, случившееся с того дня, не в силах было этого отменить.
Она затихла на некоторое время, просто глядя на него. Наконец, слегка качнула головой.
— Ты сейчас такой же, как в день нашей первой встречи, столько лет назад.
Он отрицательно мотнул головой.
— Я тогда был толстый.
— Но твоё… — она поискала слово, нашла: — Жизнелюбие. Оно такое же. Всё такое же, и… — Она дёрнулась, по-видимому, ощутив укол боли достаточно сильный, чтобы пробиться сквозь лекарства, которые дала ей Бонхофф.
— Сара!
— Я… — Она оборвала себя прежде, чем произнесла ложь о том, что она в порядке. — Я знаю, что тебе было трудно, — сказала она, — в последний год. — Она замолчала, словно не в силах говорить, и Дону было нечем заполнить эту пустоту, поэтому он просто ждал, пока она соберётся с силами и продолжит: — Я знаю, что… что ты не мог желать оставаться с кем-то настолько старым, когда ты сам такой молодой.
Его желудок сжался, словно в кулаке боксёра-чемпиона.