Жиголо
Шрифт:
Дальнейшее помню плохо - отключили свет. Нам обещали новые счастливые времена с Новой Энергией, а свет в помещениях отключали в самые неподходящие моменты. В данном случае, мне повезло: отключили свет и я бежал из родной консерватории.
Город тоже был черен - энергию экономили в государственных целях, готовя широкомасштабную рекламную акцию в честь создания Новой Энергии, способной изменить весь мир.
Бежал я долго, теша себя иллюзией, что можно убежать от страха, разлагающего живую плоть. После осознал себя у длинного бетонного забора.
Увидев меня, любимая не удивляется, лишь спросила:
– Что это у тебя в руках?
Я поднимаю руку к лицу - в руке дирижерская палочка с запекшей киноварью, похожей на кровь. Впрочем, это кровь, похожая на киноварь.
– Это волшебная палочка, - отвечаю и рассказываю о том, что случилось на моем последнем концерте.
– Нам же разрешили играть, - не понимаю. Почему же они так поступили?
– Это их время, - отвечает Анна, - и они будут поступать так, как считают нужным.
– И что делать?
– Бежать!
– и смотрела с надеждой на меня.
– Куда бежать?
– не понимал.
– Они везде, они всюду. У них система контроля, ты же знаешь.
– Тогда почему ты здесь?
– Мне страшно.
– Страшно?
– Страшно одному... умирать...
– Умирать?
– посмотрела непонятными глазами.
– А так жить не страшно?
– Я тебя люблю, - сказал я.
– Ты не любишь молоко от мертвых детей, - сказала она.
– Ты убил офицера национальной безопасности. Ты исполняешь Моцарта и Баха, когда надо играть марши. И ты ещё на что-то надеешься?
И ответ на этот вопрос последовал незамедлительно: взвыла сирена тревоги.
– Это за мной, - догадался я.
– Нет, это за нами, - и приказала идти за ней.
И я пошел за ней, любимой и единственной, по бесконечному больничному коридору, и нас преследовал механический монотонный голос оповещения:
– Всем оставаться на своих местах!
Приказ мы выполнили у грузового лифта. Пока ждали прихода кабины, показалось, что время остановилось - мертвое, молибденовое по цвету.
Наконец лифт остановился - в нем было наше спасение. Открылись створки дверей и мы шагнули в кабину.
– Куда мы?
– спросил, чувствуя, как кабина с нами погружается вниз.
– В преисподнею, - улыбнулась Анна.
Да, это была преисподняя для тех, кто наконец получил полную свободу от жизни. На металлических стеллажах стояли гробы - разные, дешевые, из сосны, и дорогие, из ореха. Анна кинулась к компьютерному пульту.
– Что хочешь сделать?
– спросил я.
– Я хочу поиграть, - улыбнулась.
– Помнишь, мы играли: "умри-воскресни"?
– Помню.
– Вот и хорошо, - и я увидел, как к стеллажу подкатила механизированная тележка, и в её пазы въехал один из
– Анна!
– отступил я.
– Ты хочешь, чтобы тебя стерилизовали?
– Нет, но...
– Ведь не мечтаешь, чтобы из тебя вырезали мозги, - закричала моя любимая, манипулируя у пульта.
Крышка гроба приоткрылась. Там лежал труп - его дутые щеки были покрыты греховными румянами.
– Нет, но...
– Ты тогда будешь мне не нужен, - говорила.
– Мертвые мы не будем нужны друг другу.
Я посмотрел на неё - у Анны были веселые и яростные глаза победительницы.
– Что должен делать?
– А ты не знаешь?
– Знаю, - ответил.
Я - умер. Я лежал с трупом и, кажется, умирал от трупного запаха и страха. К счастью, образовалась щель и мир наблюдал через нее. Поначалу видел металлическую стену, потом секундная задержка - скрежет металла, удар и гроб снова вбился в некие пазы, словно в капкан.
Зачем так жить, спросил себя. И не ответил на этот вопрос. Через щель пробился свет, похожий на лезвие скальпеля.
– Ну, шо мы тут имеем?
– услышал старческий голос и увидел рябь голенища кирзового сапога.
– № 260554, на обследование, - ответила Анна голосом дисциплинированного медперсонала.
– А шо там, наверху, гонзятся?
– Руководство, должно быть, прибыло.
– Руководство уважать надо, дочка, - сказал старик.
– А ты спирт забыла. Нехорошо.
– В следующий раз...
– Раза другого может и не быть.
– И вопросил.
– Где мое орудие труда?
– Я вам обещаю, - испуганный голос любимой.
– Инструкции нарушать нельзя, - я снова увидел рябь кирзового сапога и почувствовал движением над гробом; через секунду лезвие хромированного штыря пробило потолок гроба, с хрустом впиваясь в грудную клетку покойника.
– Порядок, дочка, - услышал сквозь обморок.
– Прежде всего - порядок. А у нас?.. Порядок - это когда все покойники.
– С усилием вытаскивал штырь из гроба.
– У, зараза, увязла под самый корешок!
Потом заскрежетали суставы механизма - гроб заскользил вниз. Я почувствовал на лице и руках липкую краску. Краску? Нет, это была кровь мертвая, тяжелая, черная кровь. Она хлюпала подо мной. Или это я плакал, проткнутый насквозь штырем? И я закричал, и кричал, и не слышал, что именно кричу. Почему? Потому, что молчал. Трупы, как правило, молчат.
Потом я вижу над собой лицо, оно мне знакомо, как небо детства.
– Ну, родненький, воскресни, - Анна тянет меня за руку. Выбирайся-выбирайся!
– Воскресни!
– выползаю из-под трупной туши, затем - из гроба. Спиной упираюсь в новую металлическую стену и начинаю истерично хохотать.
– Ха-ха, воскресни! Я что - Христос?
– Что с тобой?
– слышу сквозь лай смеха.
– Ты весь в крови. Переодевайся, прошу тебя.
– Зачем? Всюду стены, - бью кулаком по металлу.
– Мы снова в гробу, только большом. Для двух индивидуумов, ха-ха!