Жиденок
Шрифт:
— Ну, ничего, ничего, сейчас согреешься, — и грела меня, как сауна.
…Я очнулся, когда кто-то потрепал меня по плечу и стянул одеяло. Надо мной стоял Лёша. Он сказал:
— Пора, — и мы пошли.
По дороге мой друг сообщил, что стал мужчиной. Он рассказал, как его первая девушка в момент интимной близости стонала:
— Ты не подумай, я не такая. У меня и парень есть. Я его сильно-сильно люблю…
Я спросил:
— Лёха, ну а как вообще?
Лёшка ответил:
— Знаешь… как говна объелся!
Утром на разборе полётов пионервожатый
— Они не поддались стадному чувству и спокойно, сопя в две дырочки, делали то, что пионеры должны делать ночью.
Пионерка Наташа улыбалась.
Пионер Лёша улыбался тоже.
У меня было непроницаемое лицо и красные уши.
Беллочка Якельчик стояла, покачивая головкой и закатив вверх свои круглые, прелестные, возмущённые глазки.
Первый раз я поцеловался по-настоящему в пятнадцать лет. Мы вместе ходили в любительский театр. Потом я её провожал. Ей было девятнадцать.
Это произошло в сквере на Площади Поэзии. Ну, так совпало.
Мы сидели на скамейке и курили. Потом она взяла меня за щёки и поцеловала…
Вкус её поцелуя напоминал вкус прокисшего бульона. Мне было страшно неприятно.
Но я терпел.
Мне казалось, что она хочет вывернуть меня наизнанку.
Но я терпел…
Меня спасла собака. Соседский ирландский сеттер по кличке Бест.
Он её спугнул.
С тех пор это моя любимая порода.
Мой самый первый и самый главный Театр назывался Зара Довжанская.
Если бы я был именитым и признанным театральным деятелем, одной этой фразы, пожалуй, было бы достаточно.
Когда Зары не стало, не стало и театра. Остались люди, осталось это чудо внутри каждого из них, но театра не стало. Потому что Она и была — Театр.
Она репетировала, сидя в кресле, но казалось, что она летает. Она с трудом передвигалась, но казалось, что она летает. Она жила почти без движения, но казалось, что она летает.
И она действительно летала.
Я уверен, что и сейчас, когда она ушла из жизни, она продолжает летать. Она продолжает летать и освещать путь пришедшим в Театр — звёздочкой под названием Зара Довжанская.
Её театр был не просто хорошим театром. Её театр был театром одухотворённым и добрым, ищущим и находящим, интеллектуальным и простым.
Люди её театра были не просто талантливыми. Они были стремительными и видящими, колоритными и красивыми, любящими и любимыми.
Спектакли её театра не просто были. Они есть. Они живут в тысячах воплощений моей жизни и жизни многих и многих помнящих.
Зара была переполнена талантом. Она выплёскивала его походя. И этих капель было достаточно, чтобы заполнить души всех.
Зара была Женщиной. Женщиной в самом полном значении этого слова. Женщиной во всех проявлениях. Когда её лукавые глаза заглядывали тебе в душу, они излучали любовь всех воспетых человечеством женщин, и ты начинал чувствовать.
Когда её руки тянулись к тебе в надежде растормошить
Когда её искалеченные ноги приподнимались на носочки, тебе казалось, что она кружит по залу и вовлекает тебя в свой чарующий танец.
Я любил её и ненавидел. Я тянулся к ней и избегал её. Я чувствовал себя её мужем и её сыном. Она была разнообразна, как разнообразна жизнь.
Я люблю Вас, Зара Тевелевна! Я преклоняюсь перед Вами, Зара! Я помню Вас…
Гуляли мы как-то в районе трамвайной остановки под названием «Госпром». Мы — это Лёшка, Виталик и я. Лет нам было по семнадцать.
Мы бы гуляли и дальше, но услышали стон. Услышали стон и увидели человека, лежащего на скамейке. Увидели пьяного человека и услышали, что он нас зовёт.
Мы остановились.
— Матушка Варварушка, — простонал алкоголик, и мы поняли, что он читал Телешева.
Мы познакомились.
Дальше мы гуляли вчетвером.
Он был маленький и лысенький. Он не просто цитировал классику и периодику, он называл издание, страницу и даже строку.
Фамилия этого феномена была Басюк. Когда-то у него была семья, когда-то он преподавал в университете, когда-то он был приличным человеком.
Я рассказал, что хожу в театр к Заре Довжанской.
Он сказал:
— К Зарке? Я Зарку еб…л!
Он прочитал нам два стишка. Я запомнил их:
Здесь гостит коньяк и чача, Здесь обкомовская дача.И второй:
Целый год Басюк не пил — Деньги на пальто копил. Наконец пальто купил, — Не донёс домой — пропил!Мы были знакомы пару часов.
Один раз я влюбился.
Я стал посвящать ей стихи.
Дальше — больше. Я посвятил ей поэму.
Когда моя любовь разрослась до романа в стихах, я спросил Лёшу, что делать.
Он сказал:
— Представь себе, как она какает.
Я представил. Любовь ушла.
— Ты танцуешь?
— Танцую.
— А я пою…
К семнадцати годам я явственно осознал, что могу нравиться девушкам. Я понял, что способен бороться с перхотью, запахом изо рта, прыщами на физиономии, чрезмерной волосатостью, словом, с большинством пороков переходного возраста.
Вместе с тем, из огромного количества морально-этических принципов великой и могучей русской литературы я вынес все каноны трепетного отношения к женщинам. Я обращался с ними, как с хрустальными статуэтками. Я боялся поцеловать, я боялся дотронуться, я просто боялся. Девушки ждали от меня решительных действий, а я пасовал.