Жест Лицедея
Шрифт:
Я отвернулся, слушая ее бормотание, кажется, на латыни. Несколько раз она упомянула Ситри — раньше слышал от нее это имя. Нужно уточнить, что он за фрукт. Наверное, кто-то типа Лаврика из ее нездоровых фантазий.
Пока она занималась художествами, я наполнил наши опустевшие бокалы, игристым вином. В мерцании свечей оно казалось золотым. Сделал пару глотков и прикрутил яркость светильников. Вот так: приятное расслабление от вина, интимный полумрак, дрожащие язычки свечей и желанная задница ведьмы на моей кровати. Что еще нужно юному графу?
— Раздевайся, — раздался ее голос.
Я повернулся к Наташе,
— Давай, раздевайся. Полостью. И трусы снимай, — подойдя к столу, взяла свой бокал.
— И ты раздевайся, — я едва сдержал смех, расстегивая пуговицы рубашки.
— Делай, что я говорю! И не смей спорить, иначе ничего не получится, — она сделала пару глотков, наблюдая, как я стаскиваю брюки.
Прежде, чем снять труселя, я все-таки испытал некоторую неловкость. Как-то неправильно раздеваться перед ней, точно я на медосмотре, в то время как она, наблюдает за мной, как подопытным кроликом и с улыбкой попивает вино. Но все-таки снял. Предстал перед ней во всей жалкой суслячей красе.
— Ложись теперь. Головой на дальнюю вершину пентаграммы, руки и ноги строго по указанным сторонам, — она кивнула на кровать.
Нет, охренеть! Может она меня в жертву собралась принести? Ножа случайно нет при ней? Что-то мне такой ритуал уже не слишком нравился.
— Давай, делай! — настояла она, подталкивая меня к кровати.
Я повиновался, мельком оглядев ее художества: обычная пентаграмма, вокруг какие-то корявые знаки, в центре тоже каракули. Когда я лег, она сама развела мои руки и ноги по лучам пенты, а затем… Затем я охренел еще больше. Две из оставшихся свечей она воткнула мне между пальцев ног, две дала в руки, и одну установила у изголовья кровати. И зажгла их все. Вот после этого мой член решил больше не стоять. Мне стало реально боязно. У сестренки ненормально с головой. Откуда мне знать, что она сделает дальше.
— И не вздумай шевелить руками или ногами! — предупредила она.
Так понятно, дернусь, свечка упадет на постель, будет в моей комнате второй пожар за сутки. Перун Вседержатель, зачем я еще купил с дуру свечи, которые хрен потушишь?! Может Ирина Львовна с возвращением обнаружит вместо меня шашлычок на моей кровати.
Еще меня очень заботил мой член. Он отказал от волнения и страха. Никогда не случалось со мной такого. Он у меня стоял всегда. Даже в подворотне, когда напала гопота, он бы мигом вскочил, если появилась на горизонте смазливая девочка. А сейчас он не дернулся даже когда Наташа разделась и сняла трусики. Это был небывалый по масштабам облом и позор в одной сранной упаковке.
— Это, — она взяла его пальчиками, — считается большим, да?
Вот здесь она меня взбодрила, несмотря на неприятный облом с твердостью моего воина.
– Бедная, наивная девочка, — я даже рассмеялся. Ну что возьмешь с наивного мира, не вкусившего тревожных прелестей ПорноХабов. — Конечно большой. Уверяю, сестренка, за всю жизнь у тебя вряд ли будет возможность попробовать нечто лучшее!
— Ты вообще дурак? — вспыхнула она, сдавив моего поникшего воина. — Если я захочу, найду в десять раз больше!
— Ого! Размером с твою ножку? — я едва не затрясся от смеха.
— Чего он у тебя не торчит как раньше? — она тоже озаботилась моей проблемой.
— А того, что я не привык, когда мне зажженные свечки втыкают
— Тебе откуда знать! — она усмехнулась, но наклонилась и я почувствовал прикосновение ее губ.
Это было божественно! Теперь я боялся, что воин слишком быстро наберет силу и я не успею насладиться ее ротиком. Так и вышло. Едва она лизнула головку, как мой он дернулся и быстро наполнился силой.
— Нравится, Лаврик? — она лизнула еще раз.
— Его нужно целиком взять в рот и хорошо пососать, — предупредил я. Очень хорошо пососать, а то опять упадет, — теперь меня наполняло райское удовольствие и страх. Страх не вовремя расхохотаться.
Сестренка повелась, и я почувствовал, как мой отросток исчезает в ее ротике. Еще глубже! Ах! Это нереально круто! Как она классно сосет! И это первый раз в своей жизни! Я вспомнил о книге под ее подушкой. Кажется, «Темные ночи княгини Анны», и закладка лежала как раз на сцене с минетом. Наверное это деликатное действие ее весьма разволновало. Давай, давай, еще детка! Если бы у меня только были свободны руки, я бы тебе очень помог, нажимая на затылок.
— Хватит с тебя? — она выпустила член изо рта. И раньше, чем я успел выразить протест, села мне на живот.
— Сначала будет больно, — предупредил я, понимая все коварство ее отчаянного замысла.
— Я тебе дурочка, — ведьмочка приподняла бедра и направила окаменевший от восторга член к своей щелочке.
Юная упругая грудь ее часто вздымалась в предвкушении предстоящего.
— Боишься? — тихо спросил я, любуясь ее обнаженным торсом.
— Молчи, Лаврик! Больше ни слова! — она зашептала что-то, тугая головка члена скользнула по ее мокрой складочке.
Сестренка сжала его ладошкой и направила во вход. Тут же ахнула от проникновения. Он вошел лишь чуть-чуть, не глубже, чем на головку.
Она зажмурила глаза и вскрикнула, принимая его глубже. Я чувствовал, как задрожало ее юное тело, из приоткрытого ротика снова вырвался сдавленный стон. Моему воину тоже было больно, быть стиснутой горячей и мокрой киской. Но это совсем другая боль — боль, которая слаще любого удовольствия. Я был готов заорать вместе с ведьмочкой. Она чуть приподнялась и опустилась решительнее. Воздух вырвался из ее груди вместе со вскриком.
– Ах! А-а-а! Ситри! — она замерла, закусив губку и плотно зажмурив глаза.
Я почувствовал, как что-то теплое потекло по яйцам.
Наташа выдохнула и медленно опустилась еще немного, впуская сантиметр жаждущего ее воина. Клянусь, бля, отважная девочка! Ей так хочется трахаться, что готова терпеть любую боль. Приподнялась и очень медленно опустилась еще. Приоткрыв глаза, ведьмочка глянула на меня сквозь поволоку, боль и блаженство, смешавшиеся в ее взгляде.
Поначалу ее медленные движения стали чаще. Наташа плавно приподнималась и тихонько впускала в себя мой член, который раздирал ее пещерку. Она начала громче постанывать, позволяя ему входить все глубже. Удовольствие медленно и неотвратимо вытесняло боль. И скоро ее тело начало трепетать от полноты прежде неведомых ощущений.