Жернова истории
Шрифт:
Пройдясь по Тверскому бульвару, мы вышли к Никитским воротам и свернули на Большую Никитскую, в сторону Манежной площади. Красно-кирпичное здание Театра Революции сразу бросалось в глаза…
Публика в театре была одета более франтовато, чем та, что посещала кино. В гардероб сдавались не только пальто, но и дорогие шубы. Было немало дам в модных платьях и шляпках, мехах, с драгоценностями, а их кавалеры были одеты в достаточно редкие тогда костюмы с галстуками. Однако и среди этой публики мелькали гимнастерки, косоворотки и толстовки, а в гардероб было сдано некоторое количество потертых шинелей.
Лида не собиралась затмевать эту публику
А дамочки там встречались очень даже ничего… Одна из них, одетая с отнюдь не нэпмановской элегантностью, привлекла мое внимание. Черное вечернее платье с открытой спиной, весьма оригинальная шляпка, меховое боа, ожерелье из совсем недешевых камушков, папироска в длинном мундштуке, зажатая изящным жестом в тонких пальцах. Женщина, поймав мой взгляд, подняла глаза. Не отводя взгляда, не очень-то вежливо разглядываю ее в упор. Лениво-небрежное выражение на лице дамы сменяется едва ли не испугом, она вскакивает со своего места и поспешно покидает фойе. Мысленно пожав плечами, выкидываю ее из головы. Может, оно и к лучшему, а то Лида уже начинает на меня коситься.
Когда мы в перерыве заглянули в театральный буфет, я наткнулся взглядом чуть ли не на вездесущую моссельпромовскую рекламу трехгорного пива (соответствующий запашок в воздухе тоже ощущался) и плакат с изображением пухленькой папиросницы в фирменной моссельпромовской шапочке с козырьком, которая призывала покупать папиросы. В это время существовало изобилие старых, дореволюционных, и новых марок папирос, соседствовавших друг с другом. На моссельпромовском плакате рекламировались «Ява», «Ира», «Пачка», «Араби», «Дерби», «Lux», «Extra», «Allegro». В продаже также были широко представлены «Наша Марка» (Донского табачного треста, с указанием – «бывш. Фабрика Асмолова»), «Сафо» и «Пушки» (Ленинградского табачного треста), «Клуб», «Чанг», «Ориноко», «Vira» (Крымского табачного треста)… Неудивительно, что при таком изобилии дым в буфете стоял коромыслом, – курили и многие дамы, «изящно» отставляя в сторону руку с длинным мундштуком. Моя спутница тут же возмущенно воскликнула:
– Вот надымили – хоть топор вешай! Слушай, пошли отсюда, обойдемся без этого буфета!
Я был вполне солидарен с этим предложением, и мы в полном согласии поспешно ретировались из этого папиросно-пивного царства.
Наш поход в театр нельзя было назвать большой удачей. Ни мне, ни Лиде Лагутиной спектакль не понравился. Эксперименты Мейерхольда, наложенные на ткань классического спектакля, привели к какому-то неудобоваримому результату. Дело не вполне спасала даже великолепная игра некоторых актеров. После спектакля я с молчаливой и слегка погрустневшей Лидой опять вышел на Тверской бульвар у памятника К. А. Тимирязеву. К ночи уже заметно похолодало, и мы не сговариваясь ускорили шаги, чтобы Лида побыстрее добралась домой.
На мой вопрос о спектакле Лида ответила определенно:
– Испортили Островского.
После этого она вновь замолчала, погрузившись в собственные мысли. Лишь на подходе к дому она оживилась и стала зазывать к себе на чай. Однако я предпочел отказаться под предлогом позднего времени и необходимости рано вставать на работу.
– Разве ж вам рано? – неподдельно
– Знаю, что многим и в шесть утра, и даже в пять на работу вставать приходится. Но для меня и в полвосьмого просыпаться – мучение, – делаю откровенное признание.
Девушка хмурится. Недовольна, это видно и без лишних слов. Нет, нельзя сказать, выражаясь на жаргоне покинутого мною времени, что она старательно пытается меня клеить. Но явно ей хочется установить со мной некие более тесные отношения. И я сам, положа руку на сердце, вовсе не прочь проводить с ней время. Но вот сделать какие-либо шаги дальше? Нет, видимо, я слишком старомоден и консервативен, даже для этой эпохи. Я не могу подавать никаких надежд, если не готов взять на себя полной ответственности за все возможные дальнейшие шаги. А я не готов.
Тяжелая ситуация. Либо надо ясно и недвусмысленно дать понять, что никаких надежд на меня питать не следует… Но ведь пока и какого-либо проявления таких надежд со стороны Лиды не было. Либо надо считаться с возможностью зайти в этих отношениях очень далеко… Но – вот беда! – я, наверное, принадлежу к породе однолюбов. Во всяком случае, мое первое чувство из меня пока еще совсем не выветрилось. Вот и думай тут, как быть, чтобы и девушку не обидеть, и самому не попасть в двусмысленное положение!
Задумавшись, бреду по бульварам к себе домой. Сворачиваю на Пречистенку, и, едва достигнув первого переулка, слышу негромкий хлопок и вижу неяркую вспышку шагах в тридцати в глубине переулка. Еще вспышка и еще хлопок – и тут как будто кто-то чувствительно дернул меня за плечо. Так это же стреляют! И что характерно – стреляют в меня! Резко ускоряюсь, чтобы покинуть простреливаемое из переулка место. Третья вспышка и негромкий хлопок. К счастью, опять мимо. И на этот раз при вспышке выстрела успеваю различить характерный силуэт модной шляпки, замеченной мною в театре. Что за чертовщина! С чего эта сучка решила в меня стрелять?
Копаясь в своей памяти и в памяти Осецкого, не нахожу ответа. Ну не вспоминается эта дамочка, хоть убей! Не видел я ее никогда раньше. И Осецкий, похоже, также не видел. Уже дома, снимая пальто, обнаруживаю близ плечевого шва небольшую дырочку. Похоже на 22-й калибр. Да, из несерьезного оружия меня пытались завалить. Вот уж поистине дамский пистолетик. Но с чего же это? Может быть, это та же ниточка, что тянется из Лондона? И еще этот обыск сейфа на работе… Он-то каким боком? Но, во всяком случае, надо принять меры дома – чтобы обнаружить следы обыска, если таковой состоится. А то еще подсунут что-нибудь…
Глава 15
Из Социалистической академии – на Сухаревку
Время шло, холоднющий март подошел к концу, и повеяло апрельским теплом – третьего апреля «Правда» сообщила, что состоявшийся накануне Пленум ЦК РКП(б) постановил созвать очередной, XIII съезд РКП 20 мая сего года. А это значило, что денечки для меня становились горячими…
Первым делом я воспользовался приглашением Д. Б. Рязанова и навестил его в Социалистической академии, располагавшейся недалеко от моего дома, по соседству с Музеем изящных искусств, в начале Малого Знаменского переулка в бывшем особняке Голицыных. В этом здании я частенько бывал в своей прежней жизни – студентом проходил там практику в Институте экономики АН СССР, а когда Институт экономики переехал в новое здание у метро «Профсоюзная», то захаживал в Институт философии, продолжавший занимать этот особняк.