Жернова истории-2
Шрифт:
Здесь, на входе, нам пришлось застрять на некоторое время, пока Раскольников выяснял имена и фамилии всех собравшихся, а затем, поднявшись к себе в номер, по телефону заказал для нас пропуска. Этот порядок соблюдался неукоснительно, поскольку в гостинице жили в основном сотрудники Коминтерна и товарищи, приезжавшие из-за границы.
Предъявив пропуска красноармейцу, стоявшему на посту при входе, мы в два приема загрузились в лифт за красивой чугунной решеткой и поднялись на этаж, где располагался номер Раскольникова. Конечно, такому количеству людей у него было тесновато, но все, так или иначе, расселись вокруг стола, используя и стулья, и кресло,
Пока все рассаживались, Раскольников полушутливо спросил Радека:
— Ну что, Карл, ты еще не решил заняться художественной литературой? А то, смотрю, ты среди нашего брата, литератора, все время крутишься, на собраниях всяких, диспутах, и на конференции ВАПП все дни просидел.
Радек в ответ лишь рассмеялся, но тут к нему пристала Лида:
— Правда, Карл Бернгардович, откуда у вас такой интерес к писателям и поэтам?
Лицо Радека перестало улыбаться, он молчал некоторое время, а потом заговорил, как будто ни к кому персонально не обращаясь, а доводя свои мысли до всеобщего сведения?
— Я не верю ни гадалкам, ни цыганкам-предсказательницам. Я не очень-то верю даже в политические науки, в смысле их способности предвидеть, — произнес он, и было видно, что слова эти, в порядке исключения, искренни. — Единственные люди, которые способны хотя бы в какой-то мере степени предсказывать будущее — это писатели и поэты. Так всегда было и так будет. Достоевский, Толстой, да и Чехов, — к ним еще и Маяковского можно добавить, именно как поэта, не как политика, — знали, что грядет революция и предчувствовали ее в своем творчестве. У людей творческих есть какое-то особенное чутье, некая способность выхватывать из калейдоскопа настоящего образ грядущего. А у прочих смертных такой способности нет.
Слушаю Радека, и припоминаю, что эта идея через каких-нибудь пять-десять лет получит всеобщее распространение, и даже приобретет нормативную окраску — литература сделается обязанной опережать жизнь. Сегодня же было видно, что для многих присутствующих эта мысль оказалась неожиданной. Радек же, похоже, не просто уверовал в свою идею, но и сделал из нее совершенно практические выводы. Он не только искал предсказаний будущего в художественной литературе и поэзии, но и собрался прямо сейчас ускорить этот процесс путем прямого опроса присутствующих писателей.
Ответив Лиде, Радек немедленно выкатил ответный вопрос, снова обращаясь ко всей аудитории:
— Вот вы, все вы, — какое впечатление вы вынесли из писательской конференции? Скажи, Юрий, — на этот раз обращение было адресовано одному Либединскому, — как думают твои знакомые писатели насчет НЭПа? Долго ли он просуществует?
— Тебе это лучше знать, — иронично бросил тот в ответ, — ты же из нас ближе всех к партийному Олимпу!
Радека такой ответ привел в явное раздражение:
— Дело ни в каком ни в Олимпе! — начал выговаривать он. — При чем тут партийная верхушка? Разве вы не понимаете, они рано или поздно должны будут сделать то, что хочет народ!
Карл быстро овладел своим лицом и даже изобразил некоторое подобие улыбки:
— И все же, какие ветры дуют среди писателей?
Либединский ответил, но довольно своеобразно:
— Поведай-ка нам, Дима, — попросил он Фурманова, — а зачем ты на конференции отстаивал необходимость в жесткой организации
Не дав Фурманову собраться с мыслями, он, сначала хладнокровно-менторским тоном, а затем постепенно впадая в запальчивость, продолжал:
— Я вот, например, действительно считаю что это нужно, вроде как больному нужно горькое лекарство. Да, признаю, лекарство очень горькое. Но ты-то, ты, ты ведь кривил душой! Я же знаю, тебе ведь противен НЭП, несмотря на официальную линию партии. И точно так же тебе противна всякая организация, ограничивающая свободу творчества. Я-то как раз понимаю необходимость НЭПа, и необходимость жесткого ограничения свободы писательского творчества. Ты же в это не веришь! А о крепкой организации ты говорил либо из оппортунистических соображений, или потому, что ты — из немцев. В немецкой крови — тяга к порядку.
Замечаю, что Лида заметно насторожилась, опасаясь, видимо, резкой перепалки. Но Фурманов неожиданно рассмеялся:
— Ты, Юра, рассуждаешь как тот милейший, но не очень умный врач из какого-то чеховского рассказа, кажется, из «Дуэли». Тот считал, что все зло — от немцев, и что все русские немецкого происхождения сохраняют все отвратительные черты немецкого характера! — Тут Фурманов резко посерьезнел и произнес:
— Да, признаю, на конференции я кривил душой. Но делал я это вовсе не из каких-то там оппортунистических соображений, а потому что выступал от имени правления ВАППа, и, значит, должен был проводить его линию. И ты угадал — я действительно полагаю, что ВАПП встал на неверный путь. Идеологическое руководство литературой, о котором мечтает ВАПП, очень легко может обернуться полицейским надзором, причем не только над буржуазными писателями и всякими попутчиками, — но над всей советской литературой. — И тут Фурманов, резко сжав пальцы обеих рук в кулаки, весомо положил их перед собой на стол, как будто бы демонстрируя зримый образ этого полицейского надзора.
— Это неизбежно произойдет, — продолжал он, — и вовсе не потому, что руководители ВАПП все, как один, хотят сделаться полицейскими надзирателями в литературе. Это произойдет в силу объективных обстоятельств!
Снова скашиваю глаза на свою подругу. Заметно, как она волнуется. Слова Фурманова задевают ее за живое, и она едва сдерживается, чтобы не вклиниться в спор. Ее пальцы тоже непроизвольно сжались в кулаки, она закусила губы, и сверлит Фурманова взглядом своих чарующих глаз, которые сейчас, однако, сверкают только гневом. Между тем Дмитрий Андреевич торопливо развивал свою мысль дальше:
— Гражданская война закончилась полной нашей победой, это так. Но только в России! Между тем все мы знаем, что наша революция мыслилась и могла быть исторически оправдана только как начало всемирной пролетарской революции. В отсталой, нищей, крестьянской стране социализм построить нельзя, он может быть построен только на Западе. То есть, — поправился Фурманов, — прежде он будет построен на Западе, а уже потом в России. И что же на Западе? Вы же видите, какое поражение мы потерпели в Германии! А ведь на Германию возлагались все наши надежды, потому что без революции в Германии нечего и думать о начале революции в других капиталистических странах. В результате наша революция, — давайте будем глядеть правде в глаза, — оказалась в тупике. Ленин был гениальным стратегом. Уж он-то нашел бы выход из этого тупика. Но теперь его нет в живых, и никто его заменить не может, — с горечью произнес Фурманов.