Жернова истории-2
Шрифт:
— Это мы устроим! — восклицает молодой человек лет двадцати пяти и срывается с места, выскочив на лестницу, ведущую в бельэтаж.
— Может, познакомите меня пока с остальными? — спрашиваю Фурманова.
— Да, конечно! — спохватывается тот. — Вот это Юра Либединский, тоже политбоец, как и я, хотя Гражданскую почти и не захватил. Уже две книги написал, и Воронский в «Красной Нови» его хвалил.
Пожимаю руку человеку, лет на шесть-семь моложе тридцатитрехлетнего Фурманова
— А это… — поворачивается Фурманов.
— А с Карлом Бернгардовичем я уже довольно хорошо знаком, хотя и
— Точно! — восклицает Радек. — Вы тогда работали в Гамбурге, если я ничего не путаю.
— Не путаете.
— Да, мне тогда, после убийства Карла Либкнехта и Розы Люксембург, лишь каким-то чудом удавалось держаться на свободе, но в феврале меня все же загребли в тюрьму. Я уже чувствовал, что над моей шеей занесен топор, особенно, когда девятого марта арестовали Тышку и уже на следующий день застрелили. Однако как-то обошлось…
— Меня-то им пришлось уже в марте перевести под надзор в санаторий, а в апреле было решено депортировать в Россию, — все-таки статус дипломата какую-то роль сыграл. Хотя выпустили в РСФСР только в начале июня. А вас ведь продержали в Моабите до конца года? — полуутвердительно спрашиваю Карла.
— Моабит был не самой веселой страницей в моей биографии… — протянул Радек. — Впрочем, — спохватился он, — не будем устраивать вечер воспоминаний. Разрешите вам представить…
Но Артузов предпочел представиться сам:
— Артур, — коротко произнес он, отвечая на рукопожатие. Хотя он был ровесник Фурманова, но выглядел явно старше из-за сильной проседи в волосах, да и бородка не делала его моложе.
В этот момент к нам подошел тот молодой человек, что так резво отправился за стулом.
— А это Вацлав Сольский, молодой, но уже способный журналист, — аттестовал его автор «Чапаева».
— Ну что, Вацек, будем знакомы. Меня зовут Виктор Осецкий, — протягиваю ему руку, он ставит стул на пол, отвечает на рукопожатие, затем начинает оправдываться:
— Мне в МАППЕ только один стул удалось реквизировать. И тот с боем вырвал!
— Ладно, — машу рукой, — как-нибудь пристроимся. И познакомьтесь с моей спутницей: Лида Лагутина.
— Очень приятно, Вацек, — раскланивается с ней Сольский.
Делать нечего, и мы с Лидой, под улыбки всей честной компании, устраиваемся на одном стуле. Оглядываюсь уже внимательнее, стараясь не сосредоточиваться на одном Артузове. Но даже и мимолетного взгляда достаточно, чтобы составить о нем первое представление. Коренастый, широкоплечий крепыш с очень сильно развитой мускулатурой. Крупная, лобастая голова, брови с изломом, коротко подстриженные усы и бородка клинышком. Френч военного образца, но без знаков различия, застегнут на все пуговицы. На столе перед ним — ни водки, ни пива, ни вина. Впрочем, и остальные тоже обходятся без спиртного. Необычная черта для здешней публики.
Когда мы устроились, Либединский заговорил с Радеком, видимо, продолжая беседу, которая шла здесь до нашего появления:
— И все
Радек изобразил кривую улыбку:
— Вы не знаете специфики работы в Германии. Многие наши представители тоже не знали этой специфики, и нередко немецкие товарищи ставили их прямо в тупик. Вот, помнится, был такой случай с одним из наших военных инструкторов в провинциальном германском городке. Он там обучал местных коммунистов, как надо захватывать железнодорожную станцию. Он им говорит: «Как только из центра будет получен условный сигнал о начале революции, вы должны послать на вокзал заранее подготовленную группу из двадцати вооруженных товарищей. Оружие должно быть спрятано, и эти люди, как обычные встречающие, идут в кассу, покупают перронные билеты, проходят на перрон, а затем, при помощи товарищей-железнодорожников задерживают на станции все поезда».
— Немецкие товарищи, — продолжал Карл, — сказали, что это очень хороший и правильный план. «Но, — спросили они, — как же нам быть, если кассира, продающего билеты, именно в этот момент не окажется за окошком кассы? Вдруг он, в виду начинающихся революционных событий, испугается, и уйдет со своего рабочего места? Ведь не можем же мы пройти на перрон без перронных билетов — это ведь было бы противозаконно!».
Присутствующие посмеялись. Радек умело уводил их от серьезного разговора своими анекдотами. Поговаривали, что большинство советских (да и антисоветских) анекдотов, которые тогда ходили по Москве, сочинены именно им.
Пока все смеются, еще раз осматриваю зал. Сквозь папиросный дым, витающий над столиками, видны разнообразные типажи посетителей этого заведения. Тут и писательско-поэтическая братия, и субъекты, на которых крупными буквами написано их нэпмановское происхождение, и советские служащие — от низших до высших, и дешевые проститутки, и холеные дамы — подруги нэпманов или высокопоставленных совслужащих. Но эти последние как раз весьма редко попадаются на глаза. Гораздо больше «прилипал», которые толкутся около писательских и поэтических компаний, в надежде, что когда какой-нибудь нэпман примется угощать знаменитостей, то и им что-нибудь по случаю перепадет.
Тем временем Радек начинает новый анекдот про германских коммунистов. А впрочем, кто его знает, — это вполне мог быть и действительный случай. Во всяком случае, Карл Бернгардович уверял нас, что вот эту историю он не придумал.
— Один из наших журналов осенью 1923 года решил выпустить специальный номер, посвященный революционным событиям в Германии, — начал Радек. — Его редактор обратился ко мне с просьбой достать для этого номера рисунки и карикатуры, сделанные самими немецкими товарищами. Я, в свою очередь, обратился к одному из своих знакомых, — видному члену германской Компартии, — с просьбой заказать такие рисунки у своих товарищей, коммунистических художников. Просьбу тот, конечно, выполнил, но потребовал для себя весьма крупного гонорара в долларах, за, как он выразился, «организационную работу». Проще говоря, пожелал содрать с меня посреднические комиссионные!