Жеребята

Шульчева-Джарман Ольга

– Ничего дурного мы не делаем, брат мой, - перебила она свой рассказ и заглянула в его усталые глаза, отливающие темно-зеленой водой лесных озер.

– Не бойся меня, - уже в который раз повторил ли-шо-Миоци.
– Не бойся. Я был суров. Я был... очень несправедлив. Теперь все будет иначе.

Он поцеловал ее в лоб и встревожено произнес:

– Ты вся горишь! У тебя лихорадка, Сашиа!

+++

Огаэ не спал. Он осторожно выбрался из спальни - так, чтобы не разбудить няньку Лэлы, мирно

похрапывающую на своем ложе из цветных подушек и одеял рядом с постелью девочки.

Огаэ осторожно шел босиком по циновкам, стараясь, чтобы его шаги были неслышны. Он добрался до статую Царицы Неба - огоньки светильников мерцали у ее подножия и на выступах стен рядом, отбрасывая тревожно подрагивающие тени на фигуру юной девушки с ребенком на руках.

Он вспоминал рассказы Иэ о белогорцах. Когда в Белых горах совершался суд над каким-то человеком, белогорцем, то все его ученики приходили на судилище, связав себе руки ремнями. И потом разделяли со своим учителем его приговор, будь то оправдание, или изгнание, или смерть...

Огаэ сел на циновку у ног Царицы Неба, обхватил руками колени, уткнулся в них горячим лбом. Да - он убежит. Убежит в степь. Может быть, даже этой ночью - перед тем, как рассветет. Он убежит в степь за реку, и никто не будет знать, где он живет, а он будет скитаться по бескрайней степи, и, может быть, даже встретит Великого Табунщика.

Его мысли прервал шум во дворе.

Чья-то огромная рука сдернула занавеску, висящую над входом в дом Игэа. Пламя смолистых факелов ворвалось внутрь, заплясало зловещими отсветами на выбеленных стенах.

Люди в черных плащах с темно-красным кругом на спине затопотали по циновкам, побежали по лестницам наверх, застучали в закрытые ставни.

– Эй! Эй! Силен Уурт!

Огаэ в ужасе поспешно потянул за плетеную веревку, закрывая от взоров ночных пришельцев Царицу Неба с сыном. Он выглянул из своего открытия и обомлел.

Сокуны вели Игэа, бледного, с всклокоченными волосами, в одной рубахе. За ним молча шла Аэй, с непокрытой головой, прижимая руки к груди.

– Ты - Игэа Игэ?
– спросил сокун, стоящий у входа.

Смоляные факелы в руках помощников, стоявших по обе стороны, освещали его низкий лоб и глубоко посаженные темные глаза.

– Да, я - Игэа Игэа Игаон, - ответил врач, останавливаясь и глядя на сокуна.

Огаэ, спрятавшийся за статуей, видел из своего убежища, как крупные капли пота текли по вискам ли-Игэа, и волосы его были мокрыми, словно он попал под весенний ливень.

– Ты едешь с нами в Тэ-ан, - сказал ему сокун.

– Я вернусь?
– спросил Игэа, и голос его сорвался.

– Узнаешь там. Прекрати задавать вопросы. Торопись.

Игэа и Аэй порывисто обнялись.

–

Будь мужественным, Игэа Игэ Игаон, - проговорила она, касаясь ладонями его лица.
– Ты недаром назван в честь Сокола на скале. Я люблю тебя.

Он поцеловал ее.

– Я люблю тебя, Аэй.

– Торопись!
– повысил голос сокун, но Игэа даже не посмотрел на него.

– Поцелуй детей за меня, - шепнул он Аэй.

– Неужели вы не позволите ему даже проститься с детьми?
– воскликнула Аэй, обращаясь к сокунам.

– Шевелись!
– прикрикнул сокун, отшвыривая ее.
– Хватит! Не нацеловались! Тебя другие поцелуи ждут! Быстро!

– Дети испугались бы, Аэй, - успел шепнуть ей Игэа.
– Я люблю тебя и их.

Он посмотрел на нее, на занавесь, закрывающую статую Царицы Неба, и глубоко, прерывисто вздохнул.

Аэй, словно вспомнив что-то, в смертельном страхе обернулась в сторону статуи, и на ее лице страх сменился неимоверным удивлением. Она замерла.

Игэа обернулся в дверном проеме и посмотрел на нее в последний раз.

Огаэ, испуганный, сжавшийся в комок, видел это из своего убежища.

Сокуны сдвинулись, скрыв Игэа от Аэй.

Она опустилась на колени, прижав руки к груди, ее волосы рассыпались по плечам, и в наступившей темноте ее неподвижная фигура казалась мальчику черной.

Огаэ выполз из своего убежища, и на четвереньках, словно боялся встать на ноги, добрался до выхода, и выглянул наружу.

В ночной темноте одинокая фигура Игэа, стоящего среди стражников с факелами, казалась силуэтом из черной бумаги, который поднесли к огненной печи.

Огаэ, сделав над собой невероятное усилие, встал на ноги. Внезапная мысль озарила его - он бросился во флигель, туда, где еще вчера ли-Игэа учил его варить бальзам из двенадцати трав. Он добежал до флигеля, в потемках, наощупь судорожно ища короб со снадобьями. Он уже отчаялся, когда его руки ощутили жесткую крышку, оплетенную лозой.

Он схватил короб за ремни, и, задыхаясь, потащил его наружу.

... Игэа уже сидел в повозке между двумя сокунами. Еще немного - и будет поздно. Огаэ, задыхаясь от тяжести груза, подбежав к повозке, прокричал:

– Ли-Игэа! Это... ваше! Возьмите!

Короб выпал у него из рук, и один из сокунов небрежно пнул его ногой в кожаном чулке.

– Это - мои инструменты и лекарства, - сказал Игэа, подняв голову, когда старший сокун грубо сорвал с короба крышку.

– Передайте их ему, - кивнул тот, внимательно изучив содержимое короба.

Огаэ тем временем сумел прижаться к ногам Игэа.

– Я... люблю вас, ли-Игэа!
– прошептал он.
– Я буду присматривать за Лэлой... пока... пока... вы не вернетесь!