Жеребята

Шульчева-Джарман Ольга

И она пела и пела, пока горели ее светильники.

+++

Скалы были вокруг него - неприступные скалы запада Белых гор. Отвесные скалы, ветром отполированные до блеска. Он смотрел вверх и видел небо - там точкой, неподвижной точкой, парил в вышине молодой орел. Он пел свою печальную песнь, печальную - оттого что его крыльям недоставало сил для того, чтобы вынести из колодца смерти человека, выкормившего его. С тех пор, как орленок выпал из гнезда, пробуя летать, прошло много времени и он освоил крыло и небо, но стать

спасающей птицей из легенды ему не было дано, и он плакал об этом в синей вышине над головой Иэ.

Орел парил на Иэ, странником-эзэтом, пришедшим в Белые горы, а тот дремал от усталости, не в силах более ни петь гимны, ни просто молиться молча.

Колодец смерти не имеет выхода. Человек, попавший в него, обречен, даже если у него с собой крепкая веревка белогорца - но и веревку отняли у него ууртовцы, ставшие теперь жителями и соглядатаями Белых гор. Теперь Иэ одинок - никто не подойдет к колодцу смерти, кто узнает, что его бросили туда? Только орел его по имени Оалэ-оргэай, "милость Всесветлого", кричит в вышине, отгоняя грифов - они-то знают что попавший в колодец смерти скоро станет лакомым куском для них.

Восходит солнце, и с ним приходит жажда, неотлучная спутница полуденного зноя. Воздух становится густым, как занавесь, и колышется в странном жгучем безветрии, наполняя все кругом, а сверху звучит, пронизывая небо, скорбный крик орла...

Иэ закрыл глаза, а когда открыл их, то увидел высоко н скале, над колодцем смерти, деву Шу-эна Всесветлого. От неожиданности он начал тереть глаза, но видение не исчезало. Дева Всесветлого стояла неподвижно, ее тяжелое синее покрывало опадало до земли, а в руках ее был букет из весенних цветов дерева луниэ, священного дерева, а на ее голове - венок из этих цветов. Она была одета, как Давшая Обет Башни. И она стояла и смотрела вниз, на Иэ, странника-эзэта, странствующего проповедника карисутэ.

Он вглядывался в ее лицо - и узнавал, и не узнавал его. Сначала он решил, что это - совсем юная девушка, ровесница Сашиа, потом ему показалось, что это - старица, ровесница Лаоэй, что живет у маяка.

А дева Всесветлого молчала и стояла на скале, держа цветы в руках.

– Если ты дала Обет Башни, о дева Всесветлого, то не совершай его!
– крикнул ей Иэ из последних сил.
– Тебе не надо более приносить жертву за народ. Ладья повернута вспять навсегда.

И она ответила ему, оставаясь недвижима:

– Я знаю, что Ладья повернута вспять навсегда. Мой обет исполнится, когда я шагну в нее с шагнувшим за край небес.

И она сделала шаг в колодец смерти.

Иэ вскрикнул и проснулся от своего крика. Он посмотрел на скалу - та, разумеется, была пуста. Дева Всесветлого не стояла на ней.

– Ты дал мне перед смертью увидеть тайну Твою, о Тису!
– прошептал Иэ и хотел в бессилии закрыть глаза, как со скалы раздался голос:

– О белогорец! Ты сможешь удержаться на веревке, если

я ее тебе сброшу?

На краю скалы стоял совсем еще молодой человек, почти юноша, в дорогом плаще.

– А умеешь ли ты правильно закреплять веревку?
– спросил Иэ снизу, чувствуя, как откуда-то к нему приходят силы.

– Да. Уже умею, - ответил юноша с фроуэрским акцентом.
– Но, может быть, я опущу тебе сначала флягу с водой и еду?

– От воды не откажусь, - ответил Иэ.
– А еду мы разделим с тобой наверху.

Юноша опустил ему веревку с привязанной флягой. Иэ осушил флягу, и, закрепив веревку на поясе, подошел к отвесной скале.

– Да подаст тебе и мне Великий Табунщик, Жеребенок Великой Степи, сил, - проговорил он.
– В путь! Эалиэ!

И он, с помощью молодого незнакомца, смог одолеть скалы смерти и выбраться наверх. Он упал на траву, потом воздел руки в немой молитве благодарения, а после этого спросил у юноши:

– Как твое имя, о молодой белогорец?

– Меня зовут Игъаар, - отвечал тот печально, но я не белогорец.

– Это легко исправить!
– весело сказал Иэ.
– Если в твою поддержку нужно слово уважаемого белогорца, то мое слово будет за тебя. А это - слово ло-Иэ, странника-эзэта.

– Спасибо за вашу доброту, ло-Иэ, - ответил Игъаар, - но я думаю, что вам не помочь мне. Белые горы закрыты для меня навсегда.

– Что такое ты говоришь?!
– возмутился старик.
– Я поговорю с благородными и уважаемыми ли-шо-шутииками, и они, испытав, без сомнения примут тебя.

– Меня уже испытали, - еще более печально проговорил молодой фроуэрец.
– Я пробыл две недели с ли-шо-Йоллэ и "орлами гор", а потом он велел мне уходить прочь и не осквернять Белые горы.

– Не осквернять Белые горы?
– изумленно переспросил Иэ.
– Это в твои-то годы?

– Но вы ведь не слышали мой рассказ, ло-Иэ, - горько проронил Игъаар.
– Иначе бы вы не стали даже и хлеб вкушать со мной.

– Что бы я ни услышал, я всегда разделю с тобою хлеб!
– воскликнул Иэ, разламывая лепешку и продолжая свою речь.
– То есть ты провел две недели с белогорцами, и тебя прогнали после того, как ты, новопришедший в Горы, должен был поведать ли-шо Йоллэ свою жизнь?

– Да, именно так.

– Что же ты совершил, Игъаар?
– ласково спросил его Иэ.

Юноша закрыл глаза и медленно, обреченно проговорил:

– Я приказал убить человека.

Иэ помолчал, а потом сказал ему:

– Открой глаза. Зачем тебе добровольно лишать себя света? Расскажи-ка мне все, расскажи - и ничего не утаивай. И ешь хлеб.

– Вы в самом деле хотите меня выслушать, ло-Иэ?
– несказанно удивился Игъаар и в его глазах мелькнул отсвет надежды.
– Но меня белогорцы прогнали сразу - сказав, что они не желают слушать оправданий убийцы.