Женское сердце

Бурже Поль

Они остановились на острове Мальте, где их ожидала корреспонденция. Вероятно, одно из полученных Раймондом писем очень его расстроило, так как он сделался таким грустным, что лорд Герберт даже не пробовал его развлечь. Он знал, что у Казаля была на сердце какая-то тяжкая забота, хотя от него самого он не слыхал никаких признаний, но догадался об этом по резкой перемене, происшедшей в прежнем беззаботном Казале. Все эти одиннадцать месяцев они почти не разлучались и проводили время, как подобает двум друзьям, плавающим под белым с красным крестом флагом королевской эскадры. В августе они были в Норвегии, ловили лососей, оттуда поднялись до Нордкапа. В Англию они вернулись на несколько недель весною, чтобы не пропустить скачек в Ньюмаркете; здесь они отдались — Раймонд своей безумной страсти к игре,

а лорд Герберт демону алкоголя, так как в море на своей «Далиле» — так называлась его яхта — он делался совсем другим человеком и не позволял себе ни единой капли водки, следил за малейшими подробностями по управлению яхтой, с точностью моряка, получившего диплом капитана дальнего плавания. Это служило доказательством, что в лорде Герберте жило сознание своей ответственности, — такое сознание типичная черта представителей англо-саксонской расы. Он периодически воздерживался от алкоголя, и это предохраняло его от полного отупения, к которому может привести постоянное употребление этого ужасного яда. Тогда к лорду Герберту возвращались все его способности, и его друзья с удивлением находили в нем прежнего выдающегося оксфордского студента, каким он был, пока не стал топить горя в вине, чтобы уйти от всего в мире и от самого себя. При виде грусти своего единственного друга, которого он любил с чисто английской преданностью, глубокой и надежной, он всячески старался развеселить его, причем выказывал остроумие, которого и не подозревали в нем завсегдатаи «Филиппа», и чувствительность еще более удивительную. За все время их продолжительного путешествия в Индию и Персию, предпринятого в декабре, он очень искусно и деликатно обходил горе своего «Alter ego», но в день их отплытия из Мальты он так растрогал Казаля своей дружеской заботливостью, что Раймонд решился, наконец, рассказать ему ту удивительную драму, в которой он был одним из действующих лиц. Фамилии г-жи де Тильер он, конечно, не произнес, а предупредил друга, что он отдаст на его разрешение самую необъяснимую загадку женской души.

Ночь была волшебной красоты. Звезды блестели с той яркостью, которой они отличаются только на юге. «Далила» незаметно рассекала тихое, глубокое, спокойное море, казавшееся голубовато-черным, а над ним расстилалась почти черная синева неба. Свежесть легкого ветерка, такая приятная после нестерпимой жары Египетского моря, довершала неотразимую успокоительную прелесть этой ночи. Лорд Герберт, сидя в глубоком соломенном кресле, молча слушал своего друга, выпуская клубы дыма из своей вересковой трубочки.

Раймонд отдался прелести воспоминаний и больше для себя, чем для своего молчаливого слушателя, воскрешал все картины пережитого за время его знакомства с Жюльеттой. Его первая встреча с ней у общей знакомой, его первые посещения, очарованию которых он отдался. Запрет Жюльетты посещать ее, что довело его до того, что он предложил ей сделаться его женой; затем его безумная ревность, сцена с де Пуаяном во французском театре; приход к нему г-жи де Тильер, которая отдалась ему с большой страстностью… Потом он рассказал, как, оправившись от своей раны, он пошел к Жюльетте и услышал, что она уехала из Парижа; как написал ей, но не получил ответа; как узнав, что она в Нансэ, поехал туда и не только не был принят, но не мог даже мельком взглянуть на нее. Ему сказали в Нансэ, что она выходит только, чтобы погулять в парке, окруженном стеной, и он перелез через эту стену, как герой романа; а на другой день узнал, что она, вероятно, узнав о его присутствии в Нансэ, уехала неизвестно куда. Перед таким упорным решением его избегать он, как порядочный человек, прекратил свои преследования и именно тогда попросил лорда Герберта поехать с ним в Берген.

— Конечно, — сказал он в заключение, — нет ничего удивительного в том, что меня заставляет страдать женщина… — Но мне хотелось бы теперь, когда все это стало далеким прошлым, объяснить себе то, что я раньше не понимал, а после письма де Кандаля, которое получил на Мальте, понимаю еще меньше! Содержание письма я тебе сейчас сообщу… Ну, теперь после всего, что я тебе рассказал, какое ты себе составил мнение об этой женщине?

— А ты вполне уверен, что она больше не видела своего первого возлюбленного? — спросил Герберт.

— В этом

нет никакого сомнения. Он до сих пор в Америке.

— Следовательно, она порвала с тобой не ради него. Прости мне несколько грубый вопрос: что она — очень страстная?

— Вся страсть.

— И очень наивна? Ты ведь понимаешь, что я подразумеваю.

— До крайности наивна…

— Ну, а этот де Пуаян, ее первый возлюбленный, что, он хорошо пожил в молодости?

— Он? Да нисколько! Он какой-то проповедник; очень талантливый и красноречивый, но, вероятно, страшно ей надоедал… Так что ж ты думаешь об этой женщине?

— А вот что, — продолжал лорд Герберт после некоторого молчания. — Она всегда была искренна с тобой и любила тебя, любила чувственно, но не могла разлюбить другого, которому отдала свое сердце. Он был избранником ее ума, мыслей и многого другого, исключительно ей присущего, и твое влияние не было достаточно сильным, чтобы это уничтожить, но ты дал ей то, в чем не удовлетворял ее де Пуаян: и в тебе она нашла удовлетворение своей страсти. Для того чтобы удовольствоваться одним любовником, ей нужен был бы человек, совмещающий часть твоих качеств и часть качеств де Пуаяна, т. е. и ты, и он в одном лице, — словом, ей нужен был Казаль с сердцем де Пуаяна. Я не нахожу другого объяснения этим странностям… А теперь перейдем к письму де Кандаля, — что же он тебе пишет?

— Что ее мать умерла, а она ушла послушницей в монастырь. — И Казаль добавил. — А все-таки невозможно согласовать такие факты: она любит первого любовника в продолжение нескольких лет, второго всего два часа и уходит в монастырь на всю жизнь!

— Во-первых, — возразил англичанин, — еще вопрос, останется ли она там… А если и останется, то это своего рода самоубийство. Монастырь заменяет восторженным женщинам вино. Это сентиментальнее водки или морфина, а к тому же более испытанное средство и, конечно, более почтенное, но цель у всех одна и та же: забыть все, забыть себя. И на что ты жалуешься, — продолжал он с горечью человека, таящего злобу на любовницу, которую он презирает, но все же не может забыть. — Женщина, которая, расставаясь с тобой, оставила в тебе мысль, что она вымаливает себе у Бога прощение за свою любовь к тебе, да ведь в наш миленький век комедианток и потаскушек это — редкость из редкостей…

— А могу ли я быть уверен, что она меня любила? — возразил Казаль.

— Конечно, любила…

— А другого?

— И другого любила, вот и все…

— Нет! — воскликнул Казаль, — это невозможно: человек не может любить одновременно двух.

— А почему же нет? — спросил лорд Герберт, пожимая плечами. И он зажег свою трубку, которую прочистил и набил табаком во время разговора с Казалем. Конечно, за все их путешествие он произнес меньше слов, чем в эту беседу.

— Когда я жил в Севилье, — добавил он, — у меня был проводник, страстный любитель пословиц; одну, которую он постоянно повторял, я рекомендую тебе, так как в ней заключается разгадка всей твоей истории, а может быть, и всех других историй: «Cada persona es un mundo» — «Каждый человек вмещает в себе мир».

Приятели замолчали, погрузившись в свои мечты, а крупные яркие звезды продолжали гореть; темно-голубое море как бы вздрагивало; «Далила» плыла по этому морю под темно-синим небом. Но и море, и небо не так таинственны, не так изменчивы, не так опасны, а также не так прекрасны, как бывает порой среди бурь и штилей, среди страстей и жертв, среди противоречий и страданий непостижимое, загадочное женское сердце.

Поль Бурже

Французский писатель Поль Бурже родился в Амиене в 1852 году. Его отец, ученый-математик, был ректором Клермонской Академии. Желая, чтобы сын сделал ученую карьеру, отец Поля Бурже перевел его в парижский лицей «Louis le grand». О своей школьной жизни в Париже Бурже, по-видимому, сохранил довольно мрачные воспоминания. В романе «Преступная любовь» он нарисовал безотрадную картину того воспитания, которое получала в колледжах французская молодежь. Закрытое учебное заведение, где сбиты в кучу восьмилетние мальчики и уже возмужалые юноши, налагает особый отпечаток на своих питомцев: они вступают в жизнь, утратив свежесть и непосредственность чувства, с испорченным воображением и часто с расшатанной нервной системой.