Женись, я все прощу!
Шрифт:
– Не вернется, – мотала головой Настена, следя, как подруга тщательно умывается, стараясь смыть с себя остатки проявленной слабости. – Он меня бросил. Он нас с тобой бросил.
– Свою жилплощадь он не бросит, – плескаясь в воде, заявила Люся. – Куда ему деваться?
– Люсь, у него было столько женщин! И добрая половина из них все еще готова забрать Федечку к себе.
– В последнее время он забыл, что такое женщины. Ему хватало нас с тобой. И мамы. Она снова звонила, приглашала в гости. Мама у него хорошая, думаю, вы подружитесь.
– Люсь, ты о чем?! Федя ушел навсегда! – Пухлые
– Они никогда не уходят навсегда. – Она схватила подругу за плечи и окунула под струю холодной воды. – Мы им этого не позволяем!
– Правда?! Бульк…
– Я всегда говорю правду, – заявила Люся и даже не покраснела.
В который раз приходилось действовать ради подруги, забывая о собственном разбитом сердце.
– Перебесится и вернется, – успокоила она Настену, сунув той в руки полотенце. – Только к его приходу, – здесь она пошла на маленькую хитрость, – приведи в порядок квартиру. Ты же знаешь, как он любит чистоту.
– Правильно, – вытирая покрасневшее лицо, согласилась Настена. – Я помою холодильник!
– Отличная идея, – похвалила ее Люся, – и микроволновку тоже.
Лучшее средство от переживаний – физический труд. Люся, когда рушились ее планы, сразу хваталась за работу, чаще всего она мыла полы. Но это случалось редко, а вот сегодня пошла прахом вся жизнь, потому мыть полы не хотелось. Только для Настены это средство оказалось действенным. Она, напевая что-то себе под нос, трудилась на кухне, ожидая возвращения Смолкина.
На дворе уже стояла ночь. Нормальные люди спали, ненормальные – собачники – выводили своих питомцев на прогулку. Те сразу переключались на фигуру, одиноко сидящую в теремке на детской площадке. Фигура отбивалась от них ногами, пока не надоело. Федор, а это был он, вылез из теремка и полез обниматься с принюхивающейся к его ноге таксой.
– Собачья жизнь, – жаловался он удивленному животному. – Бабы, эти сучки, совсем достали! Обзывают кобелиной и норовят дрессировать…
Такса Василиса внимательно слушала Смолкина, помахивая хвостом, и нюхала пропитанный алкоголем воздух.
– Шел бы ты домой, парень, – посоветовал ему хозяин собаки. – Ночь сегодня прехолодная.
– Заболею и сгину, – продолжил мысль Смолкин, обращаясь к Василисе, – и пусть они посыпают свои головы пеплом!
– Нет, костер на детской площадке разводить нельзя! – крикнул ему уводящий таксу владелец.
– Ха! – Федор встал, опираясь о теремок. – А жить-то так можно?! – И он шаткой походкой направился к качелям.
Пока Настена мыла холодильник, у Люси появилась возможность еще немного пострадать в гордом одиночестве. Рыдать уже не хотелось. Она выплакала шампанское, чем просветлила свои рациональные мозги. Валяться наскучило, но и помогать подруге справляться с горем, занимаясь физическим трудом, Люся тоже не собиралась. Недолгие уговоры себя в том, что ее бросают не в первый и не в последний раз и если она пережила одно предательство, переживет и другое, что хоть Люська и перезрелая груша, но зато свободная и тот еще фрукт, дали положительный результат.
Люся торчала у окна и равнодушно взирала
Внезапно Люся заметила одинокую фигуру, маячившую возле качелей. Сердце екнуло, но ошиблось. Вместо высокого статного брюнета на детской площадке мотылялся пухлый, откормленный Настеной организм. Она усмехнулась: прикормили Смолкина, как глупую щуку. У ловли в мутном пруду свои законы. Теперь нужно вооружиться сетью, чтобы подтащить ее к рыбаку.
– Настена! – Люся позвала подругу. – Федор нашелся.
– Федечка! – подбежала к окну та и принялась хлопать в ладоши. – Он нас ни на кого не променял!
– Не нравится мне это «нас», – пробурчала Люся. – Беги, веди его обратно.
– А если он откажется со мной идти?!
– Скажи ему, что Селиванова умирает и хочет видеть его в последний раз, чтобы попросить у него прощения. Ради этого он сразу прибежит, вот увидишь. Для пущей достоверности скажи ему, что я посыпала голову пеплом и чуть не выпрыгнула с балкона.
– Хорошо, – закивала Настена, – посыпала пеплом, выпрыгнула с балкона, попросила прощения…
– Можно и так, – вздохнула Люся, – детский сад, эти влюбленные!
Когда за Настеной захлопнулась дверь, Люся вернулась к постели, разделась и легла. Прощение прощением, а спать все равно нужно. Завтра будут новые впечатления, планы и встречи. Завтра рабочий день, а на работе Людмила Селиванова всегда выглядела отлично. Для этого нужно выспаться. Пусть они сами разбираются, но в чем-то она им поможет. С нее не убудет, если она действительно попросит у Смолкина прощения за обман. В принципе, Федя мировой парень. Сегодня из дома он ее не выгонит, а завтра она уйдет сама. После того, как увидит Глеба и окатит его презрительным взглядом. Нет. Лучше равнодушным взглядом…
– Где она?! – кричал с порога вернувшийся и протрезвевший на свежем воздухе Смолкин.
– Федечка! – Следом за ним, естественно, бежала Настена. – Мы обе виноваты. Мы обе просим у тебя прощения. И посыпаем головы этим, как его там, ну, тем, чем ты говорил!
– Пеплом! – громогласно подсказал Федор.
– Да! Им самым. Только зачем?
– Обе виноваты?! Да ты до этого никогда не додумалась бы, бедняжка.
– Федечка, это прозвучало как-то ущербно по отношению ко мне, – чуть обиделась Настена.
– Тебя, – не обращая на это внимания, продолжал Смолкин, – нельзя оставлять на произвол этой рыжеволосой бестии. За тобой нужен глаз да глаз. Мой глаз!
– Твой, – закивала передумавшая обижаться Настена, – мне нужен твой глаз. Но ты же не одноглазый, Федечка, мне нужны оба твоих глаза…
– Нет, – прошептала Люся, отворачиваясь к стене, – не детский сад, а ясли в подгузниках.
Движимый благородным мщением, Федор появился на пороге спальни, как призрак Каменного гостя.
– Ну и?! – прокричал он, ничуть не смущаясь Люсиного вида. Она откинула одеяло и из вредности выставила напоказ оголенные стройные конечности.