Жена моего любовника
Шрифт:
Оксана оценила его кондовый юмор, резкие черты ее лица смягчила улыбка.
— Синев — интерн, никто его, бабника хренова, оперировать не допустит, не бойся. Езжай домой, твоего чемпиона еще долго будут латать. Часика через три позвонишь, узнаешь…
— Ой, нет, я дома не выдержу! Я…
— Эх, я не я, и шапка не моя, — раздухарился ханурик. Видно, мало ему наподдали.
— И я того же мнения, — подпела Оксана.
Они загоготали по-гусиному. Куда податься? Кругом сплошь невменяемые!.. Я снова переместилась на стул у стенки,
Часа через два врачи и медсестры, разделавшись с пациентами, устроили чаепитие. К ним присоединился белобрысый охранник в камуфляже, который забавлял коллектив тупыми анекдотами. Мало того что громкий смех ударял по нервам, так еще каждая из «женщин в белом» (прямо сплошные героини романа Уилки Коллинза) сочла своим долгом попросить меня покинуть помещение. Не на ту напали!.. Я не спускала тоскующего взора с входа в заповедные недра больницы, стараясь представить, что сейчас испытывает Серенький.
Круглые настенные часы в приемном покое показывали половину второго ночи. Персонал разбрелся по разным углам, женщины, пользуясь отсутствием вновь прибывших больных, улеглись на кушетки. Охранник тоже облюбовал себе теплое местечко, отгороженное ширмой. Одна Оксана бодрствовала, читала «Комсомолку», но внезапно отбросила газету:
— Прикинь, какие у Шэрон Стоун гонорары? Она дешевле чем за сорок миллионов баксов сниматься не намерена!
— Я рада за нее.
— Ты думаешь, что говоришь? Рада она!.. Старая вешалка рубит бешеное бабло, а я, молодая, в этой мясорубке за четыре тысячи рублей сутками горбачусь!
— Да, несправедливо… Но что толку чужие деньги считать, понятно, что звезды Голливуда не бедствуют. Не пропадут!.. Оксаночка, лапочка, узнай, пожалуйста, как состояние моего Волкова. Я тебя очень прошу, умоляю!
Медсестра заявила, что вообще-то ей влом общаться с некоторыми товарищами из хирургического отделения, но откликнулась на слезную просьбу. Грубо гаркнула в трубку:
— Синев, ты? Ну, чего у вас там с Волковым? Выйди, скажи это его жене, а то она меня уже зае… Ага, ты правильно понял. Нет, не уходит.
— Жив? — оторвала я зад от дерматина. Готова была расцеловать Оксану за то, что признала меня Серегиной женой. Только вряд ли ей понравились бы мои поцелуи. Жена… Как много в этом звуке! Прямо бальзам на душу, животворящий дождь на иссушенную зноем чилийскую пустыню Атаками!..
Показался Синев. Личико помятое, как Оксанин халат, а интонации важные, начальственные:
— Напрасно ждете, Волкова. К мужу вас сейчас никто не пустит, он в реанимации, долго еще будет к вентиляции подключен. Спокойно поезжайте домой: больной под постоянным наблюдением.
— Погодите, выходит, операция закончилась?
— Разумеется. Не шесть же часов ее делать?
— Но вы ничего не сказали насчет того, как…
— Ну, так… Ваш муж без половины
— Живо-ой-ой, — булькнуло у меня в горле.
Синев скривился, словно жевал кислый лимон без сахара:
— Честно говоря, шансы пятьдесят на пятьдесят. Знаете ли…
— Знаю! Сережа выживет — сто процентов! Стопудово!
Я кинулась к интерну с протянутыми руками, будто собиралась задушить, а он попятился: «Чего это с вами?» А меня уже было не унять — повисла на шее молодого хирурга, захлебываясь благодарностями:
— Миленький, хорошенький, спасибо! Спасибо, что спасли моего мужа! Если бы не он… Если бы не вы… Ох, если бы… я бы сама!..
— Ты поглянь-ка, Оксанка, до чего любовь зла, — высунулась из-за занавески дежурная врачиха. — Супруг ей всю морду расцарапал, а она душу за него готова отдать.
— Бабы — дуры, — согласилась недалекая медсестра.
Они меня немножко отрезвили, вывели из временного помрачения. Разжав объятия, я извинилась. Скромник Синев потупился и почему-то начал отряхиваться. Можно подумать, испачкали его, прямо в грязи вываляли… Я заметила в нагрудном кармане его халата сигареты и сглотнула слюну, так захотелось закурить.
— Угостите?
— Да запросто. — Хирург раскрыл и протянул пачку «Петра Первого», сказав, что тоже не прочь покурить.
Хмурая Оксана заявила, что не позволит нам задымлять предбанник приемного покоя, выгнала на улицу. Я облачилась в шубу, а Синев накинул дворницкий ватник, висевший на гвозде за дверью. Видок у него сделался потешным — недоставало только метлы или лопаты. Закурили, ощущая неловкость от молчания, которое первым прервал парень:
— Ваш муж, похоже, не слабо бабло поднимал.
Я закашлялась — табак в «Петре» не чета рафинированному «Парламенту».
— Что, простите?
— Говорю, у вашего мужа, наверное, крутой бизнес.
— Почему вы так думаете? Нет, мы живем довольно скромно… — замяла я опасную тему.
— Охота вам в больнице торчать? По-любому дома лучше. Я бы сейчас с превеликим удовольствием придавил подушку, распечатал бы баночку пивка для рывка, — размечтался Синев.
— А я не могу уйти… Видите, я в тапочках? В чем была из дому выбежала… И потом, у меня такое ощущение: если уеду, Сережке поплохеет.
Он состроил понимающую мину. Спросил, как меня зовут, и сам представился: Никита. С улыбкой добавил, что после сериала о блондинистой тезке-шпионке друзья называют его с ударением на последнюю гласную.
— Влияние экрана на массовое сознание. Психоз. Гипноз, — ответно улыбнулась я, хотя на душе было так же скверно, как во рту от крепкого, невкусного табака. Дружелюбие — признак интеллигентности. Мама внушила мне, что девушка с искусствоведческим образованием не имеет права терять лицо ни при каких обстоятельствах.