Жена моего брата

Рам Янка

— Золотко, закрой окно… — мямлит Родион. — Холодно.

— Где ты был до утра?

— Брат вернулся. Немного выпили, пообщались…

Вернулся, значит?

И я опять как расстроенный музыкальный инструмент по которому ударили. Диссонанс оглушающих эмоций! Вернулся!!Вернулся…

Вернулся. Не к тебе, же, что ты вся затрепетала? А если к тебе, то ещё хуже. Опять это вс"e…

Разворачиваюсь, оглядывая помятого мужа. На щеке след от помады. Меня сводит от отвращения.

— У тебя помада на лице.

— А? —

мгновенно просыпается он. — Где?

Пальцы скользят по небритым щекам.

— На щеке. — А… Ерунда! Дэм был не один. Просто приветственный поцелуй при встрече с его… Этой… Как её там, — нетрезво щелкает пальцами, — всех не упомнишь.

Закрывая глаза, падает на подушку.

— Я люблю тебя! Иди к мужу.

— Нет, мне плохо.

Сбегаю в ванную. Запираю дверь. Меня выворачивает в раковину какой-то желчью.

Стекаю по стене вниз. Тряс"eт. Со всей мочу кричу про себя, пытаясь выкричать то, что так болит в груди.

«Всех не упомнишь…».

— «У тебя все хорошо», — повторяю вслух слова этого Демона, убеждая себя. — Это просто временное помешательство. Это все пройдет. Обязательно. Ты всё это знала и так. Дед говорил, что у него много женщин. Надо просто выключить этого мужчину, вырвать, стереть, забыть. Но он словно вбит намертво.

Умывшись, делаю себе на кухне чай с лимоном в термокружку, надеваю куртку и выхожу.

Нины Андриановны не видно, наверное ушла глубже, в сад.

Прячась от ветра, сажусь в беседку. Она все еще густо оплетена плющом. Листья пожелтели, но не опали. Надо съездить за шубкой. Она осталась в доме деда.

Снова подкатывает тошнота. Делаю глоток чая.

Неожиданно на входе в беседку появляется Нина Андриановна. Мы обе вздрагиваем, заметив друг друга.

— Доброе утро, отшельница.

— Доброе…

Станешь тут отшельницей. "Eжусь, в своей куртке.

Присаживается у входа.

— Одни глаза остались, — смотрит на меня хмуро. — На пол лица.

Отвожу то, что осталось.

— К врачу тебе надо.

— Зачем? Не болит ничего, — бесцветно бормочу я.

Больниц я боюсь. И врачей боюсь. И боли боюсь. И без весомой причины не пойду.

— Что-то болит, — пытливо и утвердительно.

— С чего Вы взяли?

— Глаза на мокром месте, ткнешь пальцем, разрыдаешься.

— Вот еще! — сжимаю зубы. — Показалось Вам.

— Это правильно. Рыдать тебе нельзя. Толку с этого не будет. Да и вообще толку не будет с твоего мужа, — вздыхает она. — Это только при путёвом мужике пореветь можно.

— Вроде, внук он Вам, а Вы о нем всегда с пренебрежением.

— А я уже слишком стара, чтобы в дипломатку играть. Как вижу, так и говорю. Надо тебе в свои руки все брать.

— Что брать-то? — фыркаю я.

Только выпустила все из рук, чтобы отстали.

— Сама-то чего хочешь? Или так и будешь за закрытой дверью жить?

— Жить,

в моем случае, это уже неплохо, Нина Андриановна, — ухмыляюсь я недобро. — Вам этого может и не понять, а я ценю. Отдышусь, брат повзрослеет, там видно будет. Пока учиться буду. Ребенка рожу… — срывается мой голос.

Буду Тишу любить и ребенка, раз с мужем не вышло. Может, и Родион со временем поменяется. Не все браки на любви строятся, бывает что и на уважении. Только и с этим пока что беда.

— Роди хоть девочку, мне напоследок понянчиться. Одни мужики в роду. Надоели…

«Роди девочку». Эта мысль как из другой реальности. Я и сама ещё девочка.

Вспоминаю, как Тихона из роддома привезли. И как я, играя, укатила его на коляске в лес, «гулять». Коляска застряла в корнях. Сил вытащить у меня не было, и его на руках далеко не утащила. Так и просидела с ним орущим, пока нас не нашли. Побоялась бросить и за помощью сбегать.

Ох, и попало мне! Хорошо тогда было… Но в тот же год отец золото нашел. И всё стало постепенно меняться.

— Пойду я, — встаю.

В глазах темнеет. В комнату — не хочу. В гостиной уже Наталья, наверное, хозяйничает. Тишу с утра только ведром воды поднимать…

Надев капюшон, бреду по аллее, глядя себе под ноги. Снежок мет"eт. К обеду растает.

Все терпимо. Лишь бы только Демид не приезжал! Не тревожил мои раненые чувства.

Но как назло, впереди, у ворот его фигура! В коротком сером пальто, кожаных перчатках. Воротник поднят… Широкоплечий, стильный. Не модный, как Родион, другой. Демид предпочитает классику, но носит ее чуть небрежно, очень по-мужски. Словно только что оделся у дорогого стилиста и забыл про это. Родион же вечно поправляет всякие модные детали, и часто смотрит на себя в зеркало.

Опять ты!.. Ругаю себя. Зачем сравниваешь?

Нерешительно останавливаюсь. Порывом ветра сдувает капюшон. Прядь волос порывом бросает на лицо. В ушах нарастает гул, свет вдруг становится очень ярким. Пальцы немеют, слышу, как термокружка, скачет по брусчатке, выпав из руки. Звук гулкий…

Наощупь ищу какую-нибудь опору. Колени подводят.

— Злата!

Демон мой…

Его запах бь"eт в нос. Я как собака, чувствую обостренно запах лимона, мерзлой земли, опревших листьев и его…

Сквозь коматоз ощущаю, как мне шлепают по онемевшему лицу.

— На руки подними! — голос Нины Андриановны. — Почки отморозит.

Взлетаю. От резкого движения вверх подкатывает приступ тошноты. Я что-то жалобно мычу.

— Говорила же — к врачу надо.

— Что с ней?!

— На кофе тебе погадать — что с ней? — недовольно. — Скорую!

— Утром в воскресенье? — недовольно бормочет Нина Андриановна. — Сам быстрей довезешь.

— Машину мне откройте! — рявкает Демид.

— Не надо… — двигаю я губами.