Жена декабриста
Шрифт:
Мама наконец оставляет в покое посуду и тряпку.
— Но что теперь об этом говорить? Вспять, как я понимаю, повернуть невозможно. Теперь нужно думать о будущем.
Мама, мамочка, хорошая моя! Давай попьем вместе чаю. Вот так. И давай думать о будущем.
Миллионы женщин делают это. Десятки, может быть, сотни — каждый день в первый раз. Я тоже буду делать. Очень скоро. Может быть, уже завтра. Как только перееду. Мы подали заявление, и я должна переехать.
Геннадий Петрович
Так что завтра, наверное, я перееду.
И он будет делать со мной это.
Я не очень представляю, что именно. То есть нет: я, конечно же, знаю. Но только на словах.
И мне страшновато немного — потому что впервые дойдет до «главного». Не то чтобы я боялась боли. Хотя там, наверное, другая боль. Иначе звучит, чем когда поранишь руку или ногу. И даже разобьешь бровь. Это специальная женская боль, и она приятна мужчинам. Чтобы ее причинить, они убивали друг друга. Они убивали друг друга за право первой ночи.
Первая ночь — разве это не интересно? Когда, наконец, доходит «до главного»? Тело внутри живет своей, скрытой от взгляда жизнью. Но кто-то другой— мужчина — может туда проникнуть, вмешаться в твою тайную глубину — «познать тебя».
Только за это познание нужно заплатить — женской болью и кровью. Это жертва мужчине, которому ты сдалась.
А может, будет без всякой боли? Если мужчина опытный, он может так сделать.
Что значит — «опытный»? Что это значит? Что он до меня любил других? Многих и многих других, приносивших такие жертвы? Я должна этому радоваться? Гордиться, что стала последней в ряду?
Я не могу. Не могу гордиться занятым местом. Ведь я выпадаю из ряда. Он так и сказал: «Я не люблю вас, и притворяться не буду. Но вы лучший вариант из возможных». Он поступил честно. Он всегда поступает честно.
И я сама это выбрала — быть как жена декабриста. Может, общего дела достаточно, и оно заменяет любовь. Оно даже лучше — чище и благороднее, потому что — над телом. А тело слишком эгоистично. Оно готово жить своей жизнью, отдельно от головы. Я знаю это чувство. Оно поднимается из телесных недр, неуправляемое, заставляющее пульсировать кровь. Это неверное чувство, и надо его давить. Главное — это дело. Чтобы расплатиться с судьбой — красиво, благородно.
— Алло! Аська? Поговорить надо! Зайдешь?
Что-то случилось? Этот Влад, он же непредсказуем. И почему он вдруг позвонил мне? Обычно сигнал бедствия получал Вакула,
Да, мы всегда приходили к Владу с Вакулой. А сейчас вот — я одна. Такое странное ощущение. Неправильности?
Жму на кнопку звонка — ни ответа, ни привета. Пригласил в гости, называется. В сердцах толкаю дверь — она поддается. В подвальчике темновато. Свет где-то в глубине.
— Влад, ты где? Это Ася!
Вешаю на крючок пальто и сумку. У Влада при входе набиты коряжки с сучками, у некоторых забавные мордочки. Вхожу, оглядываясь: куда же он делся? Прямо на дороге — ведро. Я его не заметила— задеваю и спотыкаюсь.
Ведро опрокидывается, на пол выплескиваются остатки чего-то жидкого. Чулок на ноге порвался. Ушибленное место саднит.
— Влад, Влад, ты где? У тебя стрептоцид есть? Я ногу поцарапала. Кровит.
Влад появляется из глубины, с бутылкой в руках:
— Давай, Асюта, зальем твои раны водкой. Давай зальем тебя водкой — всю как есть. Заспиртуем — и в банку. Чтоб не испортилась.
— Влад, ты пьян!
Пока я ехала, он успел напиться. А ведь по телефону голос был совсем нормальный.
— И правда — кровь! Настоящая. Красная. — Влад наклоняется и льет мне на ногу водку.
— Ты в своем уме? Что ты делаешь?
— Что я делаю? Это ты что сделала? Что ты сделала, Асюта-гшздюта?
Я резко выпрямляюсь.
— Ты за этим меня звал?
Поворачиваюсь и иду к выходу. Внутри все полыхает от гнева.
— Ну, подожди, подожди. — Влад обгоняет меня и срывает пальто с крюка. — Хоть на прощание за тобой поухаживаю. Фифочка ты моя. — И вдруг обхватывает сзади, крепко сжимая, лапая грудь, зарываясь лицом в волосы.
— Пусти! Пусти сейчас же!
— Асюта, он тебя как — уже? По-особому, по-марк- систки? А давай по-простому, а? По старой дружбе? — Слова мешаются с перегаром и запахом дешевого курева.
Мне противно и страшно. Я резко пихаю его локтем— куда-то в мягкое.
— Ну, Асюта! Зачем так грубо? Не надо. Давай любить друг друга! Любовь человека к человеку— вы ж проходили! В этом вся суть.
Бью еще и еще, брыкаюсь, наступаю на ноги.
— Понял! Понял! — Он разжимает руки. — Ты не всем даешь. Только главным героям. Отбираешь по степени величия. Угадал?
Отскакиваю, тяжело дыша:
— Ты сумасшедший. Ты пьян в стельку!
Оглядывает меня нагло, оценивающе:
— Аська, ты знаешь, что ты сука?
Я судорожно пытаюсь освободить свою сумку. Она, как назло, упрямится, хватаясь сразу за все крючки.
— Ну ладно, ты меня зацепила — глазками, попой. Кстати, попу тебе поменьше можно…
Скотина, животное.
— Но Сережку-то за что? Идиота этого, рыцаря картонного?
И уже вдогонку, стоя в дверях:
— Ты мерку-то свою героическую проверь! Может, она того — с дефектом?