Железный характер

Ольшевский Рудольф

– - Я, действительно здесь расстрелян вместе со своими боевыми друзьями. Тот Поженян погиб. Этот, который перед вами, живет посмертно.

В одесском горисполкоме его поняли. Председатель Костя Симоненко достал из стенного шкафа бутылку коньяка и они чокнулись тыльными сторонами ладоней, в которых сжимали рюмки. Гриша говорит, что разведчики так поминают погибших.

Пока Гриша выбирался из окружения, его мама на другом фронте получила похоронку: "Ваш сын пал смертью храбрых..."

Его мама, маленькая женщина, знаменитый военный

хирург, настолько маленькая, что не доставала до раненых на хирургическом столе, и для нее смастерили специальную скамеечку, становясь на которую, она делала сложнейшие операции.

В сорок четвертом к ней на стол с легким ранением попал ее погибший под Одессой сын. Вот такое счастье привалило военврачу в то тягостное время. На этой операции у нее было два ассистента. Одна сестра подавала инструменты, а другая полотенцем вытирала слезы радости, которые туманили глаза и мешали работать.

Многое, о чем рассказывает Гриша, кажется неправдой. Так не могло быть. Но в конце концов оказывается, и в этом я не раз убеждался, все, о чем он говорит -- правда. Сейчас, когда позади много лет дружбы и рассказаны сотни невероятных историй, иногда мне кажется, что я близко знаю барона Мюнгаузена.

Дерево, выросшее на переносице у оленя, на самом деле было. Я сам ел вишни, выросшие на нем. Они были горькими и кислыми, как лесная ягода. А косяк гусей, упавший в дымовую трубу, наоборот, казался сладким, как всякая дичь. К водке это мясо очень даже подходило. Барон Поженян не умеет выдумывать, он пишет и рассказывает только о том, что с ним случалось.

– - Итак, ранним утром поднимаюсь я на капитанский мостик теплохода "Грузия". Мой друг, капитан Гарагуля, выводит свой пароход из порта Сочи. "Толя, -- говорю ему я, -- на твоем судне сегодня ночью было написано гениальное стихотворение. Хочу тебя ознакомить с его текстом." "Гриша, -отвечает мне Толя, -- ты же видишь, ветер, течение, узкий порт. Выходить трудно, надо быть внимательным. Это ведь Сочи. Подожди пять минут -- в открытом море прочтешь." "Ты служащий советского пароходства, а не прославленный капитан, которого знают даже на острове Борнео. Десять раз в месяц ты выходишь из затраханного порта Сочи, а такого стихотворения, как я тебе собирался почитать, после "Я помню чудное мгновенья" не создавалось."

– - Задний ход!
– - командует капитан Гарагуля. Слышится озабоченный вопрос в динамике.
– - Выполняйте приказ капитана. Задний ход!
– - приказывает Анатолий.
– - Отдать швартовые!

Немцы, зафрахтовавшие судно для кругосветного плаванья, высыпают на палубу. Они испуганы. Что заставило капитана вернуться к причалу? Террористы? Пожар в трюме? Пробоина в днище?

Крепятся канаты. Со скрежетом ползет вглубь цепь якоря. Все начальство порта у трапа.

– - Ко мне никого не допускать!
– - голос капитана всех повергает в недоумение.

Он поворачивается ко мне.

– - Читай!
– - спокойно говорит Толя.

С Анатолием

Михайловичем Гриша познакомился в госпитале в середине войны. Оба отходили от смертельных ранений. Может быть, если бы лежали врозь, то не выжили б. К жизни выкарабкивались так, будто в одной связке лезли в гору. Один тянул другого.

Половина московского Союза писателей по записке Гриши побывали на "Грузии". "Подателю сего письма выдели люкс с холодильником и девочками. Бесплатно. Григор." У меня тоже было такое письмо.

Закончился наш очередной бархатный сезон в доме творчества в Пицунде. Мы лежали на раскаленной гальке. Завтра утром Гриша улетит в Москву. Послезавтра мне нужно будет добираться теплоходом до Одессы. Билетов у меня пока нет.

– - Если "Грузия" в Сочах, проблем не будит, -- ворчит Гриша недовольный тем, что я раньше не сказал ему, как буду добираться домой, -- люкс с холодильником твой. Если нет, придется идти к начальнику порта. А это такая сволочь, сталинист, круглый кретин.

– - Зачем же я к нему пойду?

– - За билетом. Раскроешь двери пошире и басом, погромче скажешь: "Сталин наша гордость и полет! Эй ты, жопа с ручкой, дай билет до Одессы."

– - Гриша, не валяй дурака.

– - Я настраиваю тебя на нужный тон. Будешь мысленно произносить это. А твой текст должен быть такой: "Я -- известный писатель-маринист. Мне позарез нужна каюта до Одессы."

И вот я в накуренном кабинете начальника порта. Конечно же, никакой распахнутой двери. Чувствую, что бас у меня тоже не получается. Воображаю себя Поженяном, но это не очень-то получается. В кабинете людно. Все курят и говорят по-грузински. В потоке восточной речи проскакивает русский мат.

Как маленькая баржа в тумане шныряет между большими белыми пароходами, так я обхожу блистательных подчиненных местного короля, протискиваясь к его дубовому двухтумбовому трону.

– - Я писатель-маринист.
– - Пищит кто-то во мне вместо меня.

Морской король заинтересованно поднимает на меня глаза. Гоги, -говорит он одному из своих помощников, -- забэри к сыбе всэх. Я подумаю, что будим дэлать.

Кабинет мгновенно пустеет. Дым тоже рассеивается. Начальник головой кивает мне на стул.

– - Колешься или нухаешь?
– - спрашивает он меня без всяких предисловий.

Я недоуменно смотрю на него.

– - Ну, ты говоришь, писатель морфинист. Я тебя и спрашиваю -- колешься морфием или нюхаешь кокаин?

– - Да вы что? Я пишу о море. Маринист -- это от моря. Айвазовский. Понимаете?

– - А, в этом смысле?
– - разочарованно говорит он.
– - Тогда прычем тут я? Пиши себе.

– - Мне нужен билет до Одессы.
– - Выпаливаю я и добавляю.

– - По морю.

– - Через час. В пятой кассе. Трэтим классом.
– - Я его больше не интересую. Он набирает номер.
– - Гоги, веди их всех ко мне.
– - И следует слово по-грузински. Очевидно, ругательство. В мой адрес.