Жажда
Шрифт:
Добравшись до вокзала, я купила билет на ближайшую электричку. Раньше город казался мне волшебным миром, полным таких прекрасных возможностей и перспектив! Сейчас же все было чужим, серым и отпугивающим. Ничего не держало меня здесь, ни воспоминания, ни возможности, ни желания.
Всего три часа тряски в вагоне и я вновь шла в направлении родного дома по знакомым улочкам поселка. На перроне меня встретили усилившаяся головная боль, навалившаяся слабость и мучительное беспокойство. Скрепя зубами, я постаралась как можно скорее добраться
Дом оказался пуст и заперт. Запасных ключей, которые раньше лежали под декоративным гномиком на крыльце, не нашла. Не зная, что и думать, я пошла в сторону жилья Сергея. Его дом находился в трех от нашего и я надеялась, что бывший жених сможет мне объяснить, куда подевалась вся моя немногочисленная родня.
Следуя старой привычке, я не стала стучать, да и входная дверь оказалась незапертой. Беспрепятственно скользнула в приятный полумрак прихожей.
Тишину разбавлял ритмичный скрип и громкие, хриплые стоны, от звучания которых внутри меня все перевернулось в отвращении.
Я даже не успела толком подумать, что именно делаю, как тело, будто отдельно от разума приняло решение. Быстро дойдя до спальни, застыла на пороге соляным столбом. Картинка, что навязчиво маячила перед глазами, вызывала тошноту вперемешку с недоумением. Нет, я никогда не испытывала отвращения от обнаженки, художественный вкус и здесь давался в знаки. Красоту обнаженного тела по праву можно было считать настоящим искусством. И противником интимных отношений, как таковых, я никогда не являлась. Но сейчас все во мне кричало от противоестественности происходящего!
Конечно, я не была полной дурочкой, знала, что Сергей ради меня не переквалифицируется в монахи-затворники. Подсознательно уже давно подготовилась и смирилась с возможностью его измен. Такие мысли, что странно, даже болью не отзывались. Своей извращенной любовью Сергей вытравил из меня все возможное ответное чувство…
Но то, что бывший жених будет использовать, как способ утоления своих плотских желаний, мою сестру, не приснился бы мне и в кошмарном сне!
— Ма-ша?! — сорвалось с губ отчаянным криком.
Жгучая волна протеста и неверия накрыла с головой, перехватывая дыхание и чуть не сбивая с ног. Судорожно вцепившись в косяк двери, с трудом, но удалось удержать вертикальное положение.
Еще несколько ритмичных толчков жизненная какофония все продолжалась, и продолжалась. От переплетенных обнаженных тел у меня зарябило в глазах. А возможно, все дело было в том, что в районе груди вдруг стало невыносимо тесно и жарко, точно кто-то старательный проткнул ее разогретой кочергой.
Потом сестра, наконец, встретилась со мной глазами. Мой мир сделал кульбит и болезненно заныл под ложечкой. Машка побледнела. Спина Сергея напряглась.
— Марта?! —
Никогда еще мое имя не звучало приговором, как сейчас.
Сергей стремительно дернулся от сестры, запутался в одеяле и кубарем скатился с кровати. Машка, вскрикнув, подтянула колени к груди и прикрылась руками, точно отчаянно желала скрыть наготу.
Бывший жених быстро вскочил на ноги, повернувшись, он просто прожигал меня взглядом.
— Но как? — беспомощно спросила сестра. — Откуда?
— Вернулась? — прошипел Сергей. — Думала сбежать от меня, а не получилось?
Контраст между людьми, которых я привыкла считать близкими, их реакциями на мое возвращение, был просто поразителен.
Игнорируя даже саму возможность ответа, я спросила то, что просто-таки рвалось с языка.
— Как долго?
Под моим взглядом Машка съежилась, в приглушенном желтом свете от ночников сестра казалась неестественной, чужой.
— Как долго это длится? — повторила я вопрос, не спуская глаз с Машки.
Наконец, она неохотно и сдавлено прошептала:
— Долго.
Когда привычный мир рушится на «до» и «после» прямо у тебя на глазах, точно какой-то ужасно хрупкий фарфор, в голове роятся одни банальности. По типу всем известных вопросов: «За что?», «Как вы могли?», «Почему так подло?», «А как же я?». Ни один из них я не стала озвучивать, хотя и хотелось. Горечь правды оказалась в том, что, даже получив ответы, я не смогла бы облегчить острую боль, разросшуюся в сердце, от предательства сестры. Правильно говорят, что никогда не ожидаешь удара в спину от тех, кого защищаешь грудью. И поэтому, когда это случается, то все меркнет, а тело, кажется, распадается на атомы. И никакие слова на свете не способны унять боль или воскресить разрушенное доверие.
— Ты же все равно его не любишь! — взвилась Машка. — А я люблю! Давно! Нам вместе хорошо!
— Что ты несешь? — скривился Сергей.
В отличие от Маши, он держался свободно и даже гордо, совершенно не стесняясь собственной наготы. Только сейчас я заметила, что стала дышать сбивчиво, рывкообразно, будто весь воздух в комнате должен был с секунды на секунду закончиться.
— Правду! — яростно закричала она, краснея и сжимая кулаки. — Пока ты закрывалась от него и отталкивала, я была рядом! Я! Согревала его постель, заботилась, ухаживала! Отдай мне его, Марта! Отступи!
Самым ужасающим в этой ситуации были даже не слова, выплюнутые, как яд, сестрой, а то с каким выражением она все это говорила. Ни в одной ее черте я не нашла хотя бы отголоска сожаления о содеянном. Неловкость, стыд, раздражение? Возможно. Но чувства вины или осознания собственной неправоты — нет, однозначно. Это то и пугало.
— Заткнись, дура! — рявкнул Сергей. — Не обращай на нее внимания, Марта! Мне нужна только ты! Она же ничего для меня не значит!
— Это неправда! — зарыдала Машка.