Жажда
Шрифт:
Мама же наотрез отказалась вести меня, ссылаясь на то, что, мол, дом уже продан другим людям, а все вещи были розданы нуждающимся. Когда только все успела? Так и получилось, что от бабы Стаси мне остались на память тоска в сердце и несколько обрывчатых, но безумно сладких, детских воспоминаний.
На крыльцо я не поднялась, а просто-таки вбежала сломя голову. Старые доски отозвались жалобным скрипом. Неистовая радость смерчем поднималась в груди, когда я смело провернула ручку и зашла в дом.
Первым встречавшим оказался
— Проголодалась, дитятко? — повернула голову бабушка, одаривая меня теплой улыбкой. — Давно пора кушать, внученька, иначе плохо тебе будет. Почему так долго не приходила? Не спалось?
Внутри меня все смешалась в непонятную кучу малу: мысли, воспоминания, ощущения. Глупо таращась на самого родного мне человека, я могла лишь часто хватать воздух, словно задыхалась, и смаргивать горячие слезы, что нет-нет и накатывали, смазывая четкость картинки.
Невозможно было передать всю гамму эмоций, накативших на меня, простыми словами. Я попыталась и претерпела неудачу:
— Бабулечка, но… как?
Она еще больше заулыбалась и как-то совсем по-детски зацокала языком. Медленно, с трудом переставляя распухшие ноги, донесла и поставила глечик на стол.
— Забыла, Мартуся, что бабушка все знает? — хитро прищурилась баба Стася. — Помнишь, что я тебе говорила?
— Работа у бабушки такая — все на свете знать и меня любить… — Как в бреду глухим голосом повторила я заученные еще в детстве слова.
— Правильно, внученька. А теперь садись за стол, чай, в ногах правды нет, да и не было никогда.
Сидеть на твердой узкой лавке никогда не приносило особого удовольствия, но рядом с бабушкой все мелкие неудобства сглаживались и забывались, как несуществующие. Главным было ее присутствие, отчего в груди у меня неизменно теплело, как летом.
— Что это? — спросила я, покосившись на мутно-зеленый отвар, что налила бабуля из глечика в толстую глиняную чашку.
— Тебе для сил сварила, — заверила бабушка. — Пей. Отвар хоть и вяжет во рту, но ни разу еще не подводил. Травки в нем сильные, мудрые, на хорошую отдачу годные.
Чашка была такой громоздкой, что для удобства ее пришлось ухватить двумя руками. Глиняные бока оказались теплыми и приятно грели пальцы. Несмело отсербнув напиток в первый раз, я ждала протеста от организма: тошноты, рвотного позыва, но ничего такого не случилось. Жидкость не внушала доверия, но бабушка, внимательно наблюдавшая за мной, никогда не причинила бы мне вред. Будь он случайный и тем более намеренный.
Отбросив осторожности, я выпила половину чаши почти залпом, обжигая язык и мягкое небо.
— С пирожками вприкуску, —
Сдоба у бабушки всегда получалась необыкновенной. Тесто воздушным, пышным, ароматным, неважно стряпала она из скудных ингредиентов или тогда, когда всего было в достатке. Отвар отдавал на языке полынной горечью и свежестью мяты.
Только на третьем, с ладонь, пирожке я почувствовала приятную сытость. А потом в животе что-то остро скрутило, отзываясь болью во всем теле. От неожиданного приступа я сжала зубы, чтобы не застонать. На лбу проступила испарина.
— Ба…
— Сейчас отпустит, — сжала она своей шершавой, теплой ладонью мою руку, словно пыталась подарить утешение. — Потерпи.
Когда от боли перед глазами засверкали звезды, все прекратилось. Так же скоро, как и говорила бабушка. Нечто новое, неведомое мне ранее, мощно стукнулось о ребра, точно пыталось вырваться наружу, ударило в сердце и будто окутало его теплым, плотным одеялом. Вместо неприятных отголосков приступа в голове прояснилось.
Я вспомнила свой последний визит во сне к бабе Стасе в таких ярких и четких деталях, что стало жутко.
— Ба, — насилу выдавила из себя сквозь сдавившие горло слезы, — прости, что не послушала. Обернулась.
— Давно простила, Мартуся. Разве могу я на свое золотце обиды глупые держать?
Мучавшие меня вопросы столпились, вступая в борьбу за первенство, что ранее озвучить, а что позже… От наплыва мыслей и эмоций я вновь растерялась, не зная за что ухватиться в первую очередь. А потом точно плотину прорвало, слезы покатились градом и стало по-настоящему страшно.
— Ба… — между всхлипами вырывалось из меня. — Ба! Ой, я дура! Он же сейчас… А я тут…! Как же так? Господи!
— Тш-с-с-с, — шептала бабушка. Притянув в уютные объятья, она прижала мою голову к своей пышной груди и стала нежно перебирать волосы, как часто любила делать в детстве: — Каждый волен ошибаться. Помнишь, как ты в школу только пошла? Разве получились у тебя сразу палочки и кружочки ровненькие, как учительница показывала? Вот и в жизни так, в чистовик не всегда без клякс и исправлений получается текст вписать.
— Это я виновата! — крик так и рвался из груди вместе с чувством вины, отчаянья и злостью на саму себя. — Я же его…
Замолчала, оборвав нелепые слова. От неожиданно колкой догадки, что чуть не сорвалась с языка, даже плакать перестала.
Что я его? Люблю?!
Пусть мысленно озвучила, а все равно стало страшно до чертиков. Да и разве любовь бывает такой? Непонятной, острой, пугающей и нелогичной? Разве приходит она так негаданно, молниеносно и без предупреждения захватывает тебя всего, словно варвар, спустившийся с гор?
— Он мне… — начала заново, пытаясь исправиться, горько всхлипнула и вновь остановилась, так и не найдя того, единственно правильного слова.