Жажда
Шрифт:
– Я ее проглотила вчера вечером, как только пришла от Кира, – сказала Мари.
Эльван наугад раскрыл книгу и негромко прочел:
Годы! Или столетья?Запад крылья простер.Где же ты, первоцветье,Степь, и ночь, и костер?Горько мне соучастьеРусокудрой весны,Позабытого счастьяЧерно-белые сны.– Интересно, кто автор? – сказала Мари.
– Трудно определить…
– Нет, Эль, это написал человек. И написал давно, когда люди и не победили еще тяготение и Пространство…
– Забавно, – сказал Эльван. – И столь категорично говорит та, которая могла принять робота за человека!
– А вот послушай, – тихо сказала Мари и, быстро найдя нужную страницу, стала читать:
…И нет ему покоя. НабегаютНа лоб широкий белые морщины.Увидено немало. Каждый ящерОставил свой автограф на песке.Здесь проходил мой коренастый пращурСо шрамом от медведя на виске.На эту гладь, возможно, опускалисьС пустых небес чужие корабли,И может быть, отсюда скоро, скороСтартует в бесконечность человек.Все те же волны…Сумрак предвечерний…Змеятся кипарисовые тени.Я здесь проездом. Эта остановкаПланета бирюзовая. Земля.Стою на грани тверди и прибоя,А море мерно в мареве вздыхает,И нет ему покоя…– Может быть, он написал их здесь, – сказал Эльван после паузы.
– Эль, а что, если это космические пришельцы…
– Где? – не понял Эльван.
– Ну, если гибель Дэна – дело рук пришельцев из Пространства, – пояснила Мари.
– Космические пришельцы? – насмешливо повторил Эльван. Знаешь, подобные вещи могли придумать разве что во времена этого поэта. – Он похлопал себя по нагрудному карману, в котором бережно была спрятана старая книга без обложки.
Смеркалось. Расплывчатые тени слились в одну, большим крылом покрывшую лужайку. Затонувшее на краю моря солнце выбрасывало последние лучи. Ветер налетал порывами, со злым постоянством.
Мари поднялась. Бриз облепил на ней тунику, мгновенно изваяв тонкую фигурку с растрепанной копной волос.
– Пойдем, теперь быстрее темнеет, – сказала она. – Как бы тебе не опоздать к Дэнни.
Обратный путь показался Эльвану легче, хотя альпинисты утверждают противоположное. Он чувствовал себя так, будто после калахарийской жажды осушил ковш родниковой воды.
Налетевший шквал заставил Мари ухватиться за шершавую лиану.
– Ветер не унесет твой орник? – спросила она, стараясь перекрыть шум ветра.
– Не беспокойся, я привязал его к нашему дубку. Уже садясь в аппарат, Эльван сказал, что эту неделю будет страшно занят, так что вряд ли представится возможность увидеться.
– Есть еще одна идея, – сказал он. – Возможно, на днях загадка Большого Дэна прояснится.
– Что
– Ничего! Я сам его скоро увижу, – ответил Эльван. Орнитоптер давно уже растворился в низком холодном небе, а Мари все еще стояла у подножия скалы, не чувствуя первых капель дождя…
«Хотел бы я как-нибудь посмотреть на себя со стороны. Увидеть свои жесты, походку, выражение лица. Я рассматривал, наверно, сотню своих фотографий и бессчетное множество раз гляделся в зеркало, но – странная вещь! – никак не могу представить себе своего лица. Любое чужое лицо – пожалуйста. А свое ускользает. Познай самого себя! Это едва ли не самое трудное».
Когда он сделал эту запись? О, еще в Зеленом! Эльван опустил на колени дневник, задумался. Может быть, Дэн перед гибелью тоже задумывался над тем, как познать самого себя? Как любил он в «детстве», сразу после того, как смонтировали блок интеллекта, задавать вопросы! Какой бездонной, какой жадной была его память!
И подумать только, скоро Дэн вновь будет жить и мыслить. Снова он будет приветствовать Эльвана по утрам своим раскатистым «С добрым утром», читать в свободное время обрывки стихов и тихо мурлыкать песни племен, давным-давно исчезнувших с лица Земли…
Монтажеры уступили уже место настройщикам. Осталось немного. Вся Земля, вся Солнечная следили за тем, как идет работа. Но будет ли Дэн прежним? Сохранит ли он свою неповторимость, любимые словечки, лукавые интонации, манеру насвистывать в затруднительных случаях? Этот вопрос сильно занимал Эльвана в последние дни.
Сейчас у Эльвана выдался свободный часок, и он наслаждался покоем, сидя у пульта в уютной рубке управления. Он с удовольствием просматривал старый дневник, завалявшийся в ящике письменного стола.
«Самое вредное в жизни – глотать обиды…» – эта запись появилась после спора с академиком Делионом, в ту пору, когда Эльван занимался обучением плаванию своего любимца Кира. Тогда он крупно поспорил с академиком, очень крупно…
Эльван неторопливо листал страницы. На них все чаще мелькало имя Мари. Эльван помнил эти строки наизусть, теперь он смотрел только на даты и места отдельных записей. Озеро Отдыха… Луна, кратер Аристарха, база альпинистов… Остров Рыбоводов…
Вспыхнувшая лента вызова на пульте заставила Эльвана поспешно вскочить. Он вышел под купол, освещаемый беззвучными всплесками молний – снаружи бесновалась поздняя гроза, но в резиденцию Дэна звуки не проникали, – и транспортером добрался до диспетчерской.
Панель управления светилась разноцветными огоньками. Навстречу Эльвану поднялся розовощекий безусый юнец, смотревший на знаменитого профессора с откровенным обожанием.
– Все группы доложили о готовности номер один, – сказал он ломким баском.
Эльван подошел к панели. Он умел бегло разбираться в этих иероглифах синусоид, подмигиваниях реле и бесновании стрелок.
– Включить питание, – сказал он через несколько долгих минут.
Юнец повернул рукоятку на пульте. Бледная жилка на среднем экране медленно налилась красным, но оставалась неподвижной. Два человека озабоченно склонились над экраном.
– Не дышит, – тихо сказал оператор.
– Добавь, – распорядился Эльван, не сводя глаз с маленькой стрелки, не желающей отклоняться от нуля. Зато светящаяся точка на шкале подползла почти к самой аварийной черте. Еще, – сказал Эльван.