Жатва (сборник)
Шрифт:
Она не позволит ребёнку умереть от голода. Она всё сделает и всё отдаст ради него. Когда-то ей казалось, что жертвой, положенной на этот алтарь, было обручальное кольцо. Теперь она понимала: кольцо – сущие мелочи.
Ещё Эшла понимала, что у неё ничего больше нет, поэтому весьма смутно представляла, что же такое это «всё», которое она может отдать. Но её сын не умрёт от голода. Она не допустит. И Кирам вернётся. И война закончится.
Эшла не понимала, зачем идет в эту сторону. За лесом не было никаких селений – во
Что может быть в лесу или за лесом? Кто знает. Хотя бы ягодный кустарник или грибница. А может быть, съедобный жучок. Или (Эшла задохнулась от собственной смелости) одуревшая от одиночества курица, чудом сбежавшая из какого-нибудь сгоревшего посёлка. Слабенькая, тощенькая, грустная курочка, из которой можно сварить изумительный суп в котелке под навесом.
Когда её сын в последний раз ел мясо? Когда он вообще в последний раз ел?
Его глаза, прозрачно-серые, вечно испуганные и голодные, всё ещё стояли перед мысленным взором Эшлы, когда она вышла на опушку леса и застыла, изумленная.
В какой-нибудь сотне шагов, у берега шустрой речушки, стояла-крутилась меленка. Из трубы просторного дома, притулившегося неподалеку, деловито валил сытый густо-белый дымок. Крышу курятника, похоже, недавно перестелили. У низенького плетня стояла телега с впряжённой лошадкой. Гладенькой, довольной, молодой лошадкой, которая бодро мотала головой и хвостом, гоняя мух.
Откуда здесь взялось всё это богатство? Ещё весной за лесом был пустырь! И как это место мог миновать весь тот ужас, что прокатился по округе месяц назад?
Эшла сглотнула и зажмурилась. Потом сжала слабые грязные пальцы в кулаки и открыла глаза. Меленка, домик, подворье – всё было на месте.
Сто шагов. Сколько времени ей бы понадобилось раньше, чтобы преодолеть такое расстояние? Сейчас она еле шла. И не сводила глаз с аккуратного деревянного дома. Эшла боялась, что он всё-таки исчезнет, если она отвернется хотя бы на миг.
До телеги оставалось каких-нибудь пять шагов, когда из дома вышли двое мужчин. Они выглядели удивительно: никаких голодных глаз, трижды залатанной одежды и звериной настороженности, которая появилась у всех в округе к концу первого года войны.
Эшла остановилась. Один мужчина, темноволосый, смотрел на неё изумленно. Второй, светлоголовый, – с грустью и жалостью.
– Я… – голос был похож на воронье карканье, и Эшла удивилась: как чуждо он звучит! Слова приходилось выталкивать из горла, словно оно забыло, как это делается. – У меня ребёнок. Деревню сожгли. Еды нет.
Темноволосый вытаращился совсем уж растерянно. Блондин вздохнул, подошёл (Эшла сделала слабую попытку отшатнуться), легко подсадил её в телегу, на аккуратно сложенные мешки.
Эшла недоверчиво погладила один из них. Сглотнула. Какое богатство! Как, откуда?
– Отвезу
– У меня ничего нет, – отчаянно пискнула Эшла.
– Мне ничего и не надо, – был ответ. – Ты погоди минутку, сейчас поедем. Отдохни пока.
Мужчина отошел. Эшла ещё раз недоверчиво оглянулась и всхлипнула, привалилась к тугому, вкусно пахнущему мешку, чуть присыпанному белым облаком, обняла его и замерла, глотая слёзы.
– Ты её знаешь? – тихонько спросил темноволосый мужчина у блондина.
Тот кивнул, осторожно вытянул шею, заглянул в телегу.
– Задремала. Это Эшла, наша блаженная. У неё ребёнок умер во время войны, тогда она умом и повредилась. И муж тоже сгинул, не вернулся.
– Несчастная, – вздохнул темноволосый. Помолчал. – Так что ж, все сорок лет после окончания войны она так и бродит по округе?
– Не, – блондин помотал головой и полез в телегу. – Так-то она нормальная старушка, коврики плетёт, а мы её подкармливаем. А вот после сбора урожая на неё временами находит – ребёнок-то ейный как раз осенью умер. В последнюю осень войны.
– От голода? – зачем-то спросил темноволосый.
– От легочной горячки. Застудился… Н-но, пошла, лошадка!
Эшла сладко посапывала во сне, обнимая мешок муки. Доброе морщинистое лицо освещала осенним солнышком счастливая доверчивая улыбка.
Приручить принцесску
Я еще даже не вырыл себе толковой норы для ночевок, когда мне на голову свалился Бринн и заявил: «Мы с тобой сопрём принцессу!»
Я с досады чуть не жахнул по этому болвану огнём. Я-то думал, в новом логове меня никто не найдет, но на тебе – еще обжиться не успел, а этот порождатель лютой ярости уже тут как тут.
Но я не жахнул. Во-первых, Бринн – хороший собутыльник, во-вторых – единственный человек, который при виде меня не убегает с дурными воплями «Драко-он!», а если я хочу научиться перекидываться в этих существ, то нужно изучать их, а не жечь.
Так что я проглотил первые четыре ответа и спросил:
– И на кой нам принцесса?
Бринн вытаращил на меня ясные серые глазищи:
– Ты глупый, что ли, Горгий?
Я уставился на дыру в виноградном навесе, которую проделал этот обалдуй. Может, и глупый.
Жрать людей я не люблю, разве что с большой голодухи, тыква – и та вкуснее. То, что мы девок насилуем – бесстыдная ложь, кто-то больной на всю голову её выдумал, а остальные больные поверили. Говорить нам будет, наверное, не о чем – ну что общего у меня с принцессой, тролья матерь забирай?
Так на кой она мне?
Бринн фыркнул в пшеничные усы.
– За неё же полцарства дадут, дуралей!
– Да? – я присел на дровяную колоду. – А кто?
Бринн в непонятном восторге хлопнул себя по тощим ляжкам: