Жареный лед
Шрифт:
— Писать ты умеешь? — не унимался мой доброжелатель, — умеешь. Я в твои годы по гвоздям лупил и думать ни о чем таком не думал. Считай, тебе повезло…
— В рубашке родился, — не смог удержаться я. Действительно, на редкость подходящий момент говорить о моем счастье.
— И родился! Глядишь, в центральную прессу попадешь.
Придется вспомнить тогда меня добрым словом…
Я тем временем достал из ящика четвертушку бумаги и крупно вывел на ней: «Заявление».
— Дурья башка, — сразу отреагировал бывший плотник, — журналистика — все равно как зараза какая. Не отвяжешься.
Я не вступил в спор. Писать? Ну нет, с меня довольно. Журналист окончательно меняет профессию. Виктор Петрович истолковал молчание как знак согласия и с воодушевлением продолжал:
— Надо профессией овладевать всерьез. Почему все уверены, что стоит захотеть и напишешь, как Лев Толстой?
Письменный стол, брат, точь-в-точь такой же станок. Фразу клеить, вымерять, шлифовать требуется. Неумеха испортит материал, а мастер вещь изготовит.
Горячи были его слова, но не жгли. Жаль, что слушал бывшего коллегу вполуха. Он оказался неплохим провидцем. Удержаться от мемуарной заразы я не сумел. Впечатления от милицейской службы переполняли меня. Дома на эту тему было наложено негласное табу. На свиданиях о милицейских буднях вообще не желали знать. Где найти отдушину? Оставалось лишь довериться бумаге. В противном случае меня бы разорвало от лавины эмоций.
Но даже в дневнике не сохранилось ответа на естественный вопрос: «А почему все-таки пошел служить в отделение?» Я храню его на самом донышке души, ибо совестно признаваться в том, что столь важный шаг сделан с бухты-барахты. Приятель предложил, и я, не задумываясь, согласился. Оправданием этому легкомыслию может служить мое убеждение: людей сорта Купчихи там не встречу…
А вообще, в довесок ко всем многочисленным недостаткам честно прибавляю авантюризм. Вдуматься только: наткнулся на драгоценность в криминальной, можно сказать, ситуации и не доложил начальству. Поступок потрясающе безответственный. Я оборачиваюсь назад, на прожитое, и недоумеваю. Нет, это, видимо, факт чужой биографии. Дикость, бред…
Впрочем, и тогда чертово кольцо жгло карман. Дома оставлять боялся. Вдруг обнаружат мои и решат, что я взятки с ювелиров беру?
А колечко было изрядное. Оно и сегодня снится мне иногда. Замысловатая вязь золотой паутины опутала полыхающий холодным фиолетом камень. Изумруд? Сапфир? Агат?
В институте мы слегка касались геологических наук, но, убей Бог, чтобы я вспомнил хоть один абзац из минералогии. Зато твердо был уверен — камешек непростой, за три рубля в промторге его не приобретешь…
Я рассуждал как дилетант. А кем, собственно, в те времена я был? В голове бурлила каша из разных детективов, где смышленый сыщик в одиночку обставлял целые банды. От розыскников я слышал о самостоятельных заданиях, но почему-то удумал поручить его себе лично. Что еще? Зашивался я тогда. Ганин учтиво улыбался и, мурлыкая с трибуны, «доставал» меня на совещаниях.
Услужливая фантазия
— Факт обнаружения установлен, — веско скажет Александр Васильевич, — сопутствующие данные косвенно ука зывают на кражу…
Кража! Выплывет имя Еропеева, моего «крестника». Где же, спрашивается, был участковый, что под самым носом проморгал зловещего ворюгу? Да, неприятность.
Но Ганин способен произнести и другие слова. Например, прикинет так:
— Заявлений о кражах драгоценностей от граждан не поступало. Версии напрашиваются сами собой: либо владелец кольца имеет причины не раскрываться, либо его нет в живых…
«Нет в живых»! Хорошенькое дело! А что, Александр Васильевич имеет слабость к шумовым эффектам. Запросто устроит шоу, эстрадное ревю с участием областного отдела уголовного розыска. Будут меня гонять, как зайца, а потом выяснится, что гора родила мышь. Ведь ясно, что эта чепуха с финиковскими «визитками», вывалянными в грязи, — далеко не преступление века. Кстати, а почему я уверен, что именно гражданин Еропеев сорит золотом? Вдруг старушка, внучатая племянница графини какой-нибудь, обронила ненароком фамильное кольцо? И забыла — по причине жуткого склероза?
Порой я одергивал зарвавшееся воображение и приводил его, трепещущее, к прозаическому знаменателю: а где гарантия, что находка и впрямь стоит денег? Безделушка и все! Эксперты с мировыми именами, и те путаются с камешками. А мне, недоучившемуся студенту-заочнику, разве можно доверять оценку минералов?
Запутался я. Наверное, хотелось получить передышку и добросовестно проверить все возможные варианты, объясняющие появление колечка. Поработать без рвущего нервы контроля и не в сумасшедшие сроки. Мрачная тень выговора ослепила меня…
Чибис часто любит высказываться в том духе, что не ошибается лишь тот, кто ничего не делает… без ведома начальства. Я решил поискать исключение из этого блестящего правила. В конце концов аксиомы для того и существуют, чтобы плодить парадоксы.
Мною владело постоянное беспокойство. Я вспоминал не только чибисовские истины, но и классические. Больше всего опасался, что вступит в силу, кажется, библейский закон: «Нет ничего тайного, что бы ни стало явным». Живо представлял бесстрастное лицо Ганина, берущего у меня объяснение по поводу присвоения чужой собственности, совершения поступка, дискредитирующего звание сотрудника органов внутренних дел, и прочая, прочая, прочая…
Однажды Александр Васильевич приснился мне. Поистине кошмарное видение. Он был на белом коне в парадной форме генерала от инфантерии времен Марии-Антуанетты или, наоборот, Антуанетты-Марии, а может, королевы Елизаветы, в общем, шикарный до предела. Нестерпимо сверкая золотом мундира, Ганин наезжал на меня конской грудью и пугал громоподобным голосом:
— Лейтенант, где моя фамильная драгоценность? Презренный, ты заплатишь за низкое корыстолюбие!
Тут он вытащил из ножен, усыпанных алмазами, шпагу и ткнул ею меня в сердце. Но я не умер. Тогда блестящий генерал сменил гнев на милость: