Жара в Архангельске
Шрифт:
Олива пошла к Негодяевым. Но напрасно она терзала дверной звонок: никто ей не открыл. Тогда она села на подоконнике в коридоре, и просидела так до темноты, пока консьержка, заподозрившая неладное, не попросила её уйти.
«Надо пойти домой к его родителям,» — решила Олива и, хоть помнила адрес Салтыкова весьма смутно, наугад отправилась искать его дом.
Нет нужды в подробностях описывать те мытарства, с которыми она всё же в итоге добыла нужный ей адрес. Голодная, обессиленная, промёрзшая до костей, Олива, шаркая ногами от усталости, поднялась
Дверь открыл мужчина средних лет, очень похожий на Салтыкова. Олива догадалась, что это, должно быть, его отец.
— Вам кого? — сухо спросил он.
Олива решительно ворвалась в прихожую.
— Мне нужен Салтыков!
— Здесь все Салтыковы, — сказал мужчина, загораживая ей путь.
— Ой… — Олива хрустнула костяшками пальцев, — Андрей мне нужен.
— А Андрей уехал.
— Куда уехал?!
Отец Салтыкова высоко облокотился на дверные косяки.
— А вы ему, простите, кто?
— Я его невеста!!! У нас сегодня регистрация брака!
— О как! Невеста, значит. Интересно… — мужчина задумчиво потёр переносицу, — Постойте-постойте… Вы, случайно, не из Москвы?
— Ну да!!! — потеряла терпение Олива.
— Ну, так что же вы хотите? Денег на билет в Москву?
— Да не надо мне на билет в Москву! Адрес, адрес мне его дайте!!!
Отец Салтыкова скрестил руки на груди.
— Ну, вот что, девушка. Ступайте-ка вы отсюда, — сказал он, выпроваживая её из квартиры, — И мой вам совет: не отирайтесь здесь. Иначе я вызову милицию.
И захлопнул дверь.
Глава 33
— Милицию, милицию!.. Все точно сговорились!
Олива, заплаканная, в расстёгнутой куртке и без шапки, вывалилась из подъезда. В подъезде она провела ночь, скорчившись, дремала на лестнице, пока утром её не выперла какая-то бабулька, пригрозив милицией.
Шли уже вторые сутки с тех пор, как пропал Салтыков. Вторые сутки у Оливы не было во рту маковой росинки; но, несмотря на это, ни о еде, ни о питье она не могла даже думать. Тело её не чувствовало уже ничего: ни голода, ни холода. Всё это было ничто в сравнении с болью терзаемой души, что точила и глодала её беспрестанно.
Она уже поняла, что Салтыков удрал от неё. Вот так взял и просто удрал без шума и пыли. Или, как говорят архангелогородцы, слился по тихой воде. Собрал утром по-тихому вещи, разорвал контракт с хозяйкой квартиры, забрал задаток — и поминай, как звали. Также умом она понимала, что искать его дальше смысла нет, и тем более, нет никакого смысла требовать от него объяснений. А зачем? Всё ведь и так предельно ясно.
Но смириться с этим Олива не могла. Это было слишком чудовищно, чтобы всё так оставить. Возвращаться в Москву, поджав хвост, признать своё полное фиаско… Нет, это было выше её сил.
Шатаясь, как пьяная, не видя ничего перед собой и почти ничего не соображая, она выгреблась на дорогу и почти сразу же налетела на какого-то прохожего.
— Смотреть,
Олива подняла на прохожего пьяные от муки глаза и не сразу узнала в высоком парне с капюшоном на голове одного из салтыковских приятелей — Кузьку.
— А, это ты… — узнав Оливу, пробормотал он.
Не останавливаясь, Кузька пошёл дальше к автобусной остановке. Он шёл так быстро, что Оливе, чтобы не отстать от него, приходилось бежать вприпрыжку.
— Ты представляешь, Салтыков смылся! Меня из квартиры выперли!
— Сочувствую, — сухо сказал Кузька, не глядя на неё.
— Может, хоть ты знаешь, где он прячется, зараза такая?
Кузька нахлобучил капюшон на лицо, спасаясь от ледяного ветра.
— Оль, не знаю. Спроси у Негодяева.
— Да я спрашивала, он сказал, не то в Питер он смылся, не то в Москву. А вот куда именно? И к кому?
— Оль, ну чё ты меня-то спрашиваешь? Он же мне не докладывал, — с досадой сказал Кузька, уже стоя на автобусной остановке, — Да и знал бы, не сказал. Потому как не моё это дело.
Олива недоуменно воззрилась на него.
— Так, я не понимаю! Ты, вообще, на чьей стороне? На моей или на его?
— Ни на чьей. Мне откровенно похуй. Плохо это или хорошо — своих проблем хватает…
— А-а… Вот ты, значит, как, — горько усмехнулась Олива, — Ну, теперь мне всё понятно…
— Что тебе понятно?! — неожиданно разозлился Кузька, — Да на мне, если хочешь знать, два кредита висят! На работу по специальности нигде не берут! Ну и что? Я же не плачу тут стою, не рыдаю! Не гружу всех своими проблемами! Всё, Оля, давай успокаивайся. А мне некогда тут с тобой лясы точить. Вон мой автобус идёт…
Автобус-пазик и правда подошёл к остановке, и Кузька, не оборачиваясь, поспешно запрыгнул в него. Олива бесцельно проводила автобус мутным взглядом своих каких-то разом выцветших глаз и, вздохнув, позвонила Гладиатору.
… Через час они уже сидели на скамейке в одном из унылых архангельских дворов. Пустынно было вокруг; лишь каркали на чёрных обледенелых сучьях дерев замёрзшие вороны да смотрел своими тёмными провалами пустых глазниц-окон старый обшарпанный блочный дом.
Гладиатор сидел, поставив у ног свою тяжёлую сумку и старался не смотреть на плачущую рядом с ним Оливу. Она же сидела, сгорбившись и, обхватив голову руками, раскачивалась, как маятник, взад-вперёд, взад-вперёд.
— Вот так вот, Слав. Всё ради него бросила, дом, институт, работу… А он… поимел и выбросил, как использованный презерватив…
— Оль, а на что ты надеялась? — всё так же, глядя в пространство и не прикасаясь к ней, отвечал Гладиатор, — Какой ты хотела получить результат? Рано или поздно это должно было произойти…
— Но я-то думала, что он меня любит! Если б я знала, что так будет…
— Да всё ты знала, Оль. И тебе много раз говорили.
— Что же мне теперь делать?
— Езжай в Москву. Восстанавливайся в институте. Устраивайся на работу.