Жанна де Ламот
Шрифт:
— Так что вы должны знать, что этот молитвенник — библиографическая редкость?
— Помилуйте! — улыбнулся Тиссонье. — Таких экземпляров довольно много и они никакой библиографической ценности не имеют!
— Вот и верьте после этого ученым! — пожимая плечами, вставил свою реплику Орест. — Один хочет заплатить за эту книгу тысячу восемьсот рублей, а другой говорит, что она ничего не стоит! И выходит, только и справедливо, что правда — только на самом дне стакана…
— Однако, — обратился Саша Николаич к Тиссонье, — за этот молитвенник только
— А, вот оно что! — протянул Тиссонье. — Теперь я понимаю, монсеньор мне перед смертью наказал хранить этот молитвенник и не отдавать его никому, ни за какие деньги, кроме одного лица, точные приметы которого он мне определил…
— Какие же это приметы?
— Я не имею права говорить это даже вам. Я, признаюсь, думал, что слова монсеньора относительно денег за молитвенник были, так сказать, лишь способом выражения, но теперь я смог убедиться в их полной справедливости, если за эту книгу давали такие бешеные деньги…
— Что же в ней такое? — с живейшим любопытством спросил Саша Николаич.
— Этого мне монсеньор не открыл! — с почтительным поклоном ответил ему Тиссонье.
Разговор заключил Орест, который встал со своего места и резюмировал все ими сказанное так:
— Чем больше я живу на свете, тем больше мне хочется пить водки!..
Глава XV
Заседание
В четверг, в назначенный Иваном Михайловичем Люсли час сошлись в указанном месте семь человек на заседание под председательством седовласого старца в черной шапочке.
Комната, в которой они собрались, была невысокой, со сводами. Ее окна выходили в сад, стены были выкрашены белой клеевой краской. Посередине ее стоял стол и семь стульев, кресло. Другой мебели в комнате не было.
Приглашенные входили каждый с кокардой своего цвета, вдетой в петлицу, почтительно раскланиваясь с сидевшим в кресле стариком, у которого была белая кокарда, занимали свои места вокруг стола.
Последним в комнату вошел высокий плечистый черноголовый Борянский, развязностью своей походки и свободой манер сразу нарушивший чинность этого собрания. Желтой кокарды не было в его петлице. Он вошел боком, не то поклонился, не то оглядел присутствующих, рассевшихся вокруг стола, и проговорил, ни к кому не обращаясь: «Привет честной компании!», сел за стол и положил на него локти.
Все переглянулись между собой, пораженные таким поведением нового сочлена, и оглянулись на старика, который не спускал взора с Борянского и пристально смотрел на него, чуть улыбаясь одними губами.
— Ты забыл, — сказал он, — надеть отличительный знак твоего цвета!
— Однако Белый отлично говорит по-русски! — шепнул Соломбин, у которого красная кокарда криво сидела в петлице.
— Будет вам бирюльками-то заниматься! — просто и громко проговорил Борянский. — Я к вам пришел сюда по делу, так и будем рассуждать о деле!
— Ты пришел сюда, чтобы повиноваться мне! — тихо произнес Белый.
Борянский удивленно вскинул на него
— Ну, уж это, знаете ли, не того! Этого у вас со мной не выйдет!
Все присутствующие, видимо, были поражены тем, как держал себя Борянский. И только Белый сохранял полное спокойствие.
— И ты будешь повиноваться мне! — с улыбкой сказал он опять.
Это было сказано так, что даже Борянский в первый момент опешил и с удивлением взглянул на старика.
— Седьмого мая 1801 года, — чуть внятно выговорил тот, едва шевеля одними только губами.
Никто не понял, что означало это число, но Борянский вдруг весь вспыхнул, потом кровь быстро отлила от его лица, и он побледнел, как мел.
— Вот тебе желтая кокарда, надень ее! — приказал старик Борянскому, бросив ему через стол кокарду, и тот покорно взял ее, нацепил в петлицу.
Все переглянулись, на этот раз как бы сказав друг другу, что ими распоряжается настоящий Белый.
— Для первого заседания, — начала Белый, — я сообщу вам о двух делах, или, вернее, о двух задачах, которые нам предстоит решить.
Первая относится к Александру Николаевичу Николаеву, получившему наследство кардинала Аджиери. Дело в том, что этот Николаев не знал своего отца, который был вынужден держать его вдали от себя из-за своего сана. Затем было учреждено тщательное наблюдение нашим обществом за ним, мы вступили в переговоры о наследстве, о котором Николаев не подозревал даже. Мы взяли с него расписку, что он в случае получения им наследства половину его отдаст нам. Конечно, были приняты меры к тому, чтобы Николаев думал, что он получает наследство благодаря помощи лиц, взявших с него расписку. Все было обставлено безукоризненно.
Наше общество и в этом случае действовало, как всегда, наверняка и в первый раз в течение времени своего существования дало промах. Вы спросите, как это случилось? Как все могло случиться? Разве расписка не была действительна и Николаев уклонился от платежа? Нет, наоборот, Николаев не уклонился от платежа и внес нашему агенту всю причитавшуюся с него сумму. Но дело в том, что эту сумму составляли сравнительные гроши, о которых не стоило и заботиться, потому что официально Николаев получил в наследство небольшую мызу в Голландии, стоившую очень недорого. Все состояние же, на которое мы рассчитывали, было спрятано в тайнике на мызе и не подлежало никакому учету, став для нас недосягаемым.
Но наше общество слишком много затратило на это дело, чтобы примириться с таким положением, в которое оно благодаря этому попало, к тому же в первый раз. Если мы не получили половины состояния, перешедшего к Николаеву, то в вознаграждение за это мы должны будем получить его полностью. И теперь нам с вами предстоит конкретно обсудить это.
Старик замолчал. И не нашлось никого, кто смог бы ответить ему сразу.
— Если Николаев, — произнес после долгой паузы Борянский, — играет в карты или же хотя бы чувствует склонность к ним, то я берусь легко и скоро обделать это…