Зейнаб

Хайкал Мухаммед Хусейн

Но вот отошли в прошлое короткие зимние дни. День, не в силах долее сносить гнет ночи, отвоевал у нее свои попранные права и теперь стремился утвердиться в них, как это нередко бывает и у людей. Появился народ и на полях. Феллахи, памятуя о хлопке, уводили скот с зимних пастбищ и распахивали клеверные поля. Глубоко вспаханная земля открывала солнцу свое чрево. Еще оставшиеся в живых зеленые стебельки клевера тянулись к небу, унылые и печальные, увядая на глазах, и, не дожидаясь рокового лемеха, умирали от горя. Однако землепашец отделил от них часть их подруг, чтобы после того, как они увянут и высохнут, получить от них семена. Так кончили свои дни поля

зеленого клевера. Земля глядела на мир угрюмо, будто оскорбленная тем, что ее обнажили. Она словно сердилась на человека, который растоптал ее красоту в погоне за богатством. Но вскоре земля вновь преобразилась. На ее просторах протянулись ряды хлопка и канавки с живительной влагой. Уже через несколько дней из земли проклюнулись изумрудно-зеленые ростки, и лица всех — и господ и батраков — засветились радостью. И мир, казалось, засмеялся вместе с ними или, может быть, над ними. Таков нерушимый и вечный процесс ежегодного обновления земли. Начался он задолго до того, как мы появились на свет. И процесс этот будет продолжаться, когда нас уже не будет в живых.

Феллахи радуются первым росткам хлопка, потому что в хлопке видят они всемогущую силу, способную разрешить любую житейскую трудность. За хлопок они выручают деньги. А сколько разных нужд накапливается в семье ко времени продажи хлопка! И еще одно следует помнить: множество разных растений засевают вместе с хлопком, с ним рядом они растут, развиваются, крепнут. Время их сбора часто совпадает со сроками, когда и хлопковый куст дает свои плоды. Но прежде всего заботится феллах о хлопке — этом всесильном повелителе Египта.

И теперь Зейнаб опять услышала разговоры о том, что ее собираются выдать замуж за Хасана. Об этом говорили уже ее близкие. Казалось, в течение зимы, когда все живое замирает, замерли и эти слухи, а с приходом весны они ожили и неудержимо проникают из дома в дом. Как ни пыталась Зейнаб забыть о них в своем уединении и постоянных мечтах об Ибрахиме, постепенно яд отравлял и ее душу. Она противилась этому, старалась отогнать от себя мрачные мысли, шла в поля, чтоб порадоваться красоте весеннего мира. Часто бродила она среди сочных лугов или сидела под сенью огромных деревьев. Птицы населяли их раскидистые кроны, и на Зейнаб лились дивные песни, казалось, воспевающие любовь. И Зейнаб, упоенная своей любовью, не думала о том, как могуч человек, что его рука в течение веков изменила мир, созданный творцом; ей казалось, что мир существует лишь для того, чтобы ей, Зейнаб, парить в нем, как птице, на крыльях любви.

Но уже очень скоро разговоры о ее замужестве стали притчей во языцех. Зейнаб тяжко страдала, а думы об Ибрахиме лишь добавляли горечи ее мукам. Ощущение боли уже не покидало ее. Она пыталась найти спасение в одиночестве, но одиночество для страждущего мучительно, ибо оно только растравляет душевные раны. И скоро мучения ее достигли предела. Исхудавшая, с ввалившимися глазами, она воплощала собой отчаяние. Голоса и лица людей вызывали у нее отвращение, ей хотелось уйти от них, чтоб никого не видеть, не слышать злых речей. В послеполуденное время она теперь каждый день уходила в поля.

Земля была открыта весеннему солнцу, лучи которого пронизывали тихий и чистый воздух, кустики хлопка были еще едва приметны. Небо голубело, нежный, прозрачный свет заполнял вселенную. Вдали, на краю плантации, стояли деревья, и ветерок колыхал их листву. Зейнаб шла по пыльной дороге, на которую ложились косые тени от стоявших на обочине деревьев. Мир проснулся от полуденного сна. Застывший воздух прорезали

стайки птиц, и небо огласилось их пением. Всюду возрождалась жизнь. Земле, небу, деревьям, птицам и воздуху возвращалось счастье. Казалось, все под этим солнцем до самого горизонта забыли о печалях и горестях, все, кроме девушки, бредущей по дороге.

Зейнаб присела в тени большой смоковницы, прислонившись к ее стволу и слушая шелест листьев на ветру. Вблизи сверкала своей зеркальной гладью вода канала, слегка волнуемая ветром. С дерева слетел воробышек и, звонко чирикая, запрыгал вокруг нее. Потом он перепорхнул на другой берег и взлетел на дерево. Долго сидела она так, погруженная в горькие размышления, и постепенно мрачные предчувствия в ее душе перешли в твердое убеждение, и она вдруг поняла, что впереди ее ждут одни только несчастья. И дом человека, за которого ее хотят отдать, зиял перед ней, как отверстая могила, где ее ждали, сверкая очами, демоны ада, извергающие пламя из своих уст.

В такой горький час Зейнаб обратила взгляд к небу, как бы взывая о справедливости и защите от жестокостей мира. Ах, зачем требуют от нее того, на что она не в силах решиться! Даже отец, которого она всегда так почитала, ее добрый и благочестивый отец, и тот радуется слухам, столь тягостным для нее! Она подняла к небу глаза, полные слез, сердце у нее сжималось, по телу пробегал озноб. Вдруг облака на западе заволокли солнце, которое уже клонилось к закату, возвещая людям о наступлении вечера и необходимости вернуться домой, и все вокруг окрасилось в багряные тона. Зейнаб поднялась, слабой, неверной рукой отряхнула свою черную накидку, которая ниспадала с ее плеч до самых пят. И вдруг она услышала дробный стук копыт. Видно, всадник, почувствовав приближение вечера, погонял свою лошадь. Вскоре она узнала во всаднике господина Махмуда, владельца поместья.

Он ездил осматривать свои хлопковые поля и поля арендаторов и теперь возвращался домой. Увидев Зейнаб одну так далеко от дома, он придержал коня и поздоровался с нею. Она ответила на приветствие, стараясь скрыть свое состояние. Тогда господин Махмуд спросил, как дела у них в семье. И она, конечно, ответила, что все благополучно. Завязался разговор. Хозяин пустил коня шагом и стал деловито рассуждать о крестьянских нуждах, о заботе крестьян, о хлебе насущном. Это немного отвлекло Зейнаб от ее печали. Они медленно двигались по дороге.

— Ты сегодня не работала? — спросил господин Махмуд спустя некоторое время.

— Нет, — ответила Зейнаб.

Это был обычный вопрос, и раньше, всякий раз, если только она не работала у хозяина, она отвечала: «Я ходила за буйволицей», или «Помогала молоть муку», или что-нибудь подобное, в соответствии со временем года. Но на этот раз хозяин не услышал такого ответа. «Нет», — вот все, что девушка ответила ему, как будто сегодня у нее был свободный день и провела она его так, как и подобает проводить выходные дни, то есть ничего не делая.

Они миновали половину пути. Теперь деревья уже не скрывали от них горизонт и вдалеке, в дымке вечернего тумана, виднелась деревня. Рядом, по другой дороге, двигалась в том же направлении длинная вереница феллахов — мужчин, женщин и детей. Они гнали скотину — буйволиц, коров, ослов. Вслед за ними, в беспорядке теснясь на дороге, шло стадо баранов, охраняемое собаками. Бредущие за стадом феллахи уже не видели ничего, кроме огромного облака пыли. А дорога, по которой шли Зейнаб и хозяин, была пустынна и тиха: на ней не раздавалось ни звука, кроме негромких слов их самих.