Зеркало Триглавы
Шрифт:
Любимая внучка их суровой бабушки, которая души не чаяла в ней.
Однажды Антон услышал их разговор — бабушка объясняла девочке смысл ее имени, которое сама же и дала внучке:
— Любимая, милая, мягкая, податливая, а посредине — твердое «Д», как удар головой о стенку. Это — стальной стержень, твердая опора, которая не даст согнуться, не даст пропасть в любой ситуации. Имя обязывает, рано или поздно оно себя проявит.
— А значение моего знаешь, ба? — влез в беседу Антон.
Бабушка поморщилась, не то, чтобы она не любила внука, но относилась к нему довольно-таки холодно:
— Человек, Антон, просто человек…. И когда
Антон и, правда, всегда был изрядным задирой.
Единственно, что роднило брата и сестру — высокий рост и большие, широко расставленные, глаза…
…Сейчас Людмила утратила очарование юности, но обрела нечто большее — красоту зрелой женщины. Ее грудной голос звучал властно и, как ни странно, завораживающе.
— Удивлен? А я ведь тебя, почитай, двадцать лет дожидаюсь. Зеркало-то с характером оказалось, расшвыряло нас как хотело…. Проходи, не бойся, — и добавила насмешливо: — выходи не плачь.
Антон поежился, ему стало слегка не по себе. Войдя в дом, с интересом стал осматриваться — интерьер почти один к одному повторял городскую квартиру Людмилы.
— Ностальгия, проклятая, поначалу сильно мучила, пока не разобралась, что здесь к чему.
Антон заглянул в подсобные помещения:
— Ого! У тебя здесь и ванна, и прочие излишества. Неплохо устроилась.
— Ну, я ведь ведьма не из слабых, да и с лесным народом дружу. Водяной мне сюда персональный родничок пробил, отплатил таким способом за небольшую услугу. Только, Антон, я сюда никого, кроме Птаха, не пускаю, оттого и охранное кольцо вокруг дома, и маска-сторож, и избушка-морок. Что во дворе моем происходит — снаружи не видно.
— Отзыв больно знакомый, — проворчал про себя Антон.
— Ну, брат, каков вопрос — таков ответ, — все-таки услышала его Людмила.
— А ты сильно изменилась, жестче стала…
— Это для тебя, братец, все только вчера было, а я, кажется, всю жизнь здесь живу, — грустно сказала сестра.
ГЛАВА 4
Людмиле повезло гораздо меньше, чем брату.
Она вошла в комнату как раз в тот момент, когда Антона закручивал в свою спираль черный смерч. Девушка закричала изо всех сил и кинулась на помощь брату. Она успела схватить его за ноги, остальное уже исчезло в взбесившейся круговерти. Огненная вспышка на секунду сделала все вокруг черно-белым, а потом осталось только черное, и Людмила от боли потеряла сознание…
…Очнулась она тоже от боли — суставы и мышцы выворачивало жесткой судорогой, тело будто пропустили через гигантскую мясорубку. Сил поднять голову не было, ужасающая слабость накатывалась волнами в промежутках между болезненными корчами.
— Антон, что случилось? — еле слышно простонала Людмила.
Ответа не было — вокруг шумел дремучий лес: ни тропинок, ни опушек, ни полянок, даже птиц и тех не слышно, только стоят огромные деревья-великаны, у подножия которых буйно кустится молодая поросль, густо переплетенная ползучими растениями. Превозмогая боль, девушка развернулась на живот, с трудом встала на четвереньки и поползла к ближайшему дереву, села, оперлась спиной о его шершавый ствол и в изнеможении закрыла глаза, снова рухнув в блаженное небытие.
Переход от забытья был резким, как прыжок в ледяную воду. Людмила заполошно вскочила на ноги, поскользнулась на влажной траве, едва удержалась на
— Да что ж это такое? — скорее просипела, чем произнесла она. Воды бы глоток, да откуда? Что делать-то, а?
Людмила была оптимисткой, к тому же точно знала (благодаря своим увлечениям), что смерть в столь юном возрасте ей не грозит. Она посмотрела на свою ладонь — линия жизни никак не изменилась и тянулась почти до запястья: — "Как минимум лет сто ещё проживу, так чего зря дрожать? Выбираться надо. К людям…".
Девушка подняла голову, зачем-то глянула на небо, безмятежно синеющее вверху. Были б крылья, полетела, а так — пешком придется, по бездорожью. Она с сомнением посмотрела на босые ноги, пошевелила пальцами, полюбовалась розовыми накрашенными ноготками, и до того ей стало себя жалко, что Людмила свалилась в траву и горько зарыдала. Однако плачь — не плачь, а идти-то все равно придется, не будешь же сидеть на одном месте, и ждать неизвестно чего. Главное, не паниковать, уговаривала она сама себя, вон Робинзон вообще на необитаемый остров попал и ничего, выжил…. А тут всего-навсего лес…
А вдруг здесь водятся хищники? Или еще что похуже? Придумать, что может быть хуже хищников, Людмила с ходу не смогла. Немного успокоившись, она побрела по лесу. А что еще оставалось делать?
Темнело. Конца-края лесу не было видно и надежда, которая, как известно, умирает последней, доживала последние минуты. Людмила брела из последних сил. Только тупое упрямство, которым она отличалась с детских лет, заставляло ее еще как-то передвигать ноги.
ВСЕ! Девушка устало опустилась у подножия ближайшего дерева с необычайно густой кроной и буквально на минутку прикрыла глаза…
Проснулась она много часов спустя, когда в лесу уже давно царила ночь, но странная ночь — темная, тихая, неживая. Все застыло в молчании, и даже свет звезд, пробиваясь сквозь кроны деревьев, казался искусственной подсветкой в этой нелепой постановке, срежиссированной специально для нее — для Людмилы.
Театр одного актера — внезапно перед девушкой возник высокий изможденный старик. Он злобно уставился на Людмилу. Его лицо искривилось от едва сдерживаемого гнева, глаза полыхнули ярко-красными угольями. Плащ, скрепленный у горла сверкающей фибулой, колыхнул неожиданный порыв ветра. Старик наклонился над лежащей девушкой, внимательно всмотрелся в ее лицо, потом, указав на нее длинным костлявым пальцем, воскликнул "Ты! Наконец-то…", оглушительно захохотал и исчез. Девушка испуганно вздрогнула и пробудилась окончательно. Она обхватила плечи руками и задумалась. Было непонятно — откуда в её сновидении взялся этот старик, которого она никогда в жизни не видела. Насколько ей помнилось, приснившееся отражает только то, что когда-то виделось в реальной жизни, а такого колоритного старикана Людмила обязательно запомнила бы, даже увидев мельком. "Кошмарный старик, — она поежилась, — ладно, куда ночь, туда и сон…". Она провела рукой перед лицом, будто снимала с него невидимую пелену, подула на раскрытую ладонь, отпуская свое видение прочь, и только потом сообразила, что ночь-то совсем не кончилась, просто слегка светились стволы деревьев — неживым, фосфоресцирующим светом, отчего казалось, что уже светает.