Зеркало ночи
Шрифт:
«А ведь правда, – подумал Матвей. – Ей-то действительно ничего не грозит. Наверняка пятно будет. Но и тут ничего страшного: может быть, и десять лет проживет, а то и шестнадцать…»
Он приладил клеммы к рукам и голове старухи и включил Машину. Стал считать код.
– Ядвига Витольдовна, тут уж честно скажите – вам 77 лет? Это нужно для вашего
– Это абсолютная истина. Мне 77 лет и три месяца.
Он нажал «Пуск», раздалось гудение, и на экране стали медленно проступать черты лица старухи.
– Предупреждаю, клеммы будут греться, этого не пугайтесь, даже жечь немного будет…
– Я весьма терпелива, – гордо сказала Ядвига и вдруг воскликнула с детским восторгом: – О, смотрите, это же я! Честное слово, я!
– Да, это вы, – горько сказал Матвей, вспомнив ту же радость Милы.
– А почему нечетко видно? – требовательно спросила старуха.
– Ну, это же не кино, – усмехнулся Матвей.
– Жаль, – вздохнула она.
Машина гудела, изображение подрагивало, но не менялось.
– Ну а дальше? – попросила Ядвига Витольдовна.
– Кто ее знает, может, и вовсе ничего не выйдет, как у меня…
И только он сказал это, лицо на экране свернулось, смялось, будто в комок, потом комок уменьшился до точки и пропал. Экран затянуло, как туманом, ровным серым цветом. Потом на сером замаячили неясные тени… «Ну, вот и пятно собирается, – подумал Матвей. – Работает, гадина».
Внезапно туман исчез, будто занавес убрали, и на экране появились три лица. У Матвея по коже, от висков к ногам, волнами, одна за другой, побежали мурашки.
Необыкновенной красоты молодая женщина с тонким гордым, даже немного надменным лицом и веселыми глазами смотрела с экрана. Она слегка улыбалась, ветер развевал ее пышные светлые волосы, на них держалась маленькая шляпка с лентами, падавшими на белое платье. Женщина сидела на каком-то диванчике, и с обеих сторон к ней прижимались дети – темноволосая девочка лет восьми с робкой
– Боже! Янек! Басенька! – закричала старуха и протянула к ним сухие руки. – Дети, мои дети! Это же мои дети, мой Янек, моя Басенька, это я в тридцать лет!
Внезапно, как будто камера отъехала от людей на экране, стало видно, где они. Ядвига с детьми сидела в открытой коляске, катившей по широкой улице мимо парка.
– Это Аллеи Уяздовски! Это Лазенки! – закричала старуха. – Это Варшава! Мы никогда там не были вместе, но, значит, будем, будем, будем!
Вдруг гудение Машины стихло, и в тишине раздалось цоканье копыт.
– Я слышу! Слышите, слышите, Матвей! – Ядвига плакала и смеялась.
И тогда они услышали голос мальчика, заговорившего по-русски:
– Мама, а когда я вырасту взрослый, можно я каждый день на лошадке буду кататься?
– Можно, милый, – ответила мама.
– Мама, а когда я вырасту взрослый?
– Вот пройдет время, а потом еще немного времени, а потом еще чуть-чуть, и однажды настанет день, когда…
И тут коляска выкатилась с экрана, но сразу появилась вновь: Ядвига и Матвей слышали, как удаляется она под цокот копыт, видели вьющиеся волосы женщины и две детские головки, прильнувшие к ней.
– Боже, какое счастье, какое счастье! – плакала старуха, не отрывая глаз от экрана. – Я увижу моих детей, я их снова обниму!
Матвей сжал руки в кулаки, отчаянно напрягся, чтобы вновь почувствовать свою упрямую, жесткую силу: предвестие звука коснулось его. Он понял, что сейчас услышит знакомые грузные шаги.
А Ядвига Витольдовна смеялась сквозь слезы и все вглядывалась в почти неразличимую, укатившую вдаль коляску, в которой вели разговор мать и сын.
«Пора! – молил Матвей. – Пора! Иди же, иди, я вызываю тебя! Слышишь?! Иди!»