Зеркала
Шрифт:
— Сиди здесь и жди меня.
Поручив женщинам присмотреть за мной, он исчез с их подругой за дверью. Избегая глядеть на них, я уставился в каменный пол. Я понимал, что там совершается что-то постыдное. Одна из женщин не раз принималась напевать, и все одно и то же: «В тот день, когда я тебя полюбила…» А другая, вдруг наклонившись ко мне, спросила:
— У тебя есть полреала?
Я отрицательно мотнул головой.
— А сколько у тебя?
Испуганный, я торопливо ответил:
— Шиллинг.
— Хочешь, покажу тебе кое-что интересное?
— Мне он не велел никуда уходить.
— А мы только на минутку зайдем вон в ту комнату напротив.
— Нет, не надо.
— Да не бойся!
Взяв за руку, она повела меня в комнату и, прикрыв за собой дверь, сказала:
— Ну, давай свой шиллинг.
Я без колебаний отдал. Игриво глядя на меня, она предложила:
— Сними костюм.
— Ни за что!
И тут она сама вдруг скинула с себя платье и предстала передо мной совсем голой. Впервые я видел обнаженную женщину. Такое страшное, неприличное зрелище наполнило меня ужасом. Я отскочил к двери. Вдогонку за мной несся бесстыдный заливистый смех. Сидевшая в коридоре женщина тоже встретила меня смехом и, указав на стул, пригласила сесть рядом. Но я остался стоять. Я не хотел ни к чему прикасаться. Так противно мне было все в этом доме. Кто-то заглядывал в дверь с улицы. Люди смотрели на меня удивленно, бросали в лицо мне грязные слова. Не помню, как вынес я эту пытку, еле дождался возвращения Ахмеда.
— Чего это ты стоишь будто на посту? — спросил он равнодушно.
Ухватившись за его руку как утопающий за соломинку, я вышел с ним из этого дома. Дорогу нам преградила огромная толпа демонстрантов. Добираться до дому нам пришлось окольными переулками. Слышались звуки выстрелов. В трамвае Ахмед тоном экзаменатора спросил меня:
— Так где же мы были, герой?
— В кинотеатре «Олимпия», — прошептал я пересохшими губами.
— А что смотрели?
— Чарли Чаплина.
— Прекрасно. А почему ты такой кислый?
— Вовсе нет.
— Женщины к тебе приставали?
— Нет.
Посмотрев на меня с беспокойством, он спросил:
— Да что с тобой?
Мне было грустно и хотелось плакать, но я сказал:
— Ничего. Просто я задумался. Дора оказалась не такой красивой, как я ожидал.
— Какая Дора?
— Возлюбленная Дана.
— А кто такой Дан?
— Герой приключенческой повести из журнала «Аль-Аулад» [15] .
— Что за ерунду ты городишь? Ну-ка, перестань кукситься! Пока ты не придешь в себя, мы не сможем появиться дома.
15
«Аль-Аулад» — детский журнал.
Откуда ему знать, чем была для меня Дора. Ведь я-то воображал, что тело ее недосягаемо прекрасно — оно будто соткано из солнечных лучей и сияния далеких звезд.
Все же наезды Ахмеда в Каир для меня были счастливым событием. Он учил меня играть в футбол, боксировать, поднимать тяжести, рассказывал смешные анекдоты. Он умел копировать походку Чаплина, петь популярные песенки, изображать деревенского старосту и ночного сторожа.
Вскоре родители Ахмеда перебрались в Каир и поселились в Абдине. Бывать у нас он стал все реже. В средней школе дела у него не ладились. Он поступил в полицейскую школу и учился там так успешно, что после выпуска получил место в Каире. Поглощенный целиком своей новой жизнью, он и вовсе перестал бывать у нас. За время его службы в Каире я видел Ахмеда только раз, да и то случайно, когда он, крадучись, наверно после любовного свидания, выходил из дворца Асам-бея.
Родители его умерли, и я уже не вспоминал о своем родственнике. Однако события, происшедшие во время второй мировой войны и после нее, заставили меня вспомнить об Ахмеде Кадри. Тогда он уже работал в политической полиции и мало походил
После революции 1952 года Кадри находился под следствием, но дело ограничилось тем, что его отправили на пенсию. Долгое время я ничего о нем не слышал. Однако осенью 1967 года меня вдруг вызвали по телефону в англо-американский госпиталь. Там-то я и увидел Ахмеда Кадри, которого хватил тогда инфаркт. Я его и не узнал сразу: ему уже было за шестьдесят, и внешне он походил теперь на своего отца, когда тот доживал последние дни.
— Прости, что я тебя побеспокоил, — сказал Ахмед. — Я бормотал какие-то слова ободрения, а он продолжал: — По сути дела, у меня ведь никого, кроме тебя, нет… — И шепотом закончил: —… похоронить некому.
Я сказал, что сделаю все необходимое, а выйдя от Ахмеда, расспросил врача о его состоянии. Тот заверил меня, что опасность миновала и теперь все будет зависеть от воли самого больного к выздоровлению.
Я передал эти слова Ахмеду.
— У меня много болезней, — сказал он.
Я понял, что он имел в виду вино, женщин и карты.
— Чтобы инфаркт не повторился, ты должен избегать всяких волнений, — посоветовал ему я.
— Чему бывать — того не миновать! — пренебрежительно махнул он рукой.
Вглядываясь в его лицо, я искал в нем приметы чудовища, сеявшего вокруг себя ужас и страх в былые времена, или то, что, может быть, оставалось еще в нем от веселого, озорного подростка, — но все тщетно. По отношению к нему я испытывал лишь чувство долга. Я знал, что живет он один в маленькой квартирке в Замалеке [16] , никогда не был женат и компанию водит лишь со старыми греками, завсегдатаями скачек.
— Сдается, конец мне пришел, — покачав головой, пробормотал он, — так же, как и этим…
16
Замалек — один из аристократических кварталов Каира.
Я сразу догадался, кого он имеет в виду. 5 июня [17] еще саднило незажившей раной в наших душах. И тут же понял, какая ненависть живет в нем еще с той поры, как ему дали отставку. Я не ответил на его злобную реплику, больно задевшую мои чувства.
Как бы то ни было, его мрачное пророчество не сбылось ни по отношению к его собственной жизни, ни по отношению к революции.
Через три недели он выписался из госпиталя и явился ко мне домой, чтобы поблагодарить меня. Выглядел он довольно сносно. Пустился в воспоминания о былых временах, а меня так и подмывало задать ему вопрос о его недавнем прошлом. Наконец я решился.
17
5 июня 1967 г. — день начала израильской агрессии против Египта.