Земляничная поляна

Мясников Александр Леонидович

В длинных коридорах школы тихо и по–осеннему светло.

Занятия кончились — каникулы!

Но тишина не успокаивает. От нее еще больше чувствую себя преступником (из тех, кто не вовремя переступает порог класса), прогульщиком или «удаленным». Удалять — любимый стоматологический термин в нашей школе. Машинально ощупываю верхний карман съежившегося за зиму пиджака. Здесь сложенный вчетверо н по–капустному хрустящий лист справки. В ней две короткие строчки, но в них уместились два месяца, бесконечно длинных и вялых, как вареная больнпчио–бслая макаронина. И становится

спокойней — есть защита, но продолжаю двигаться мимо классных дверей почти на цыпочках. От напряжения сводит скулы.

Наконец добираюсь до темных, шоколадно блестящих дверей со сверкающей синей табличкой «Кабинет химии». Наши «сочиняют» здесь. Об этом говорилось в расписании, вывешенном рядом с раздевалкой. Двери старые и створки притерты друг к другу очень плотно. Что есть силы напрягаю слух. Все напрасно. Ни звука.

Пытаюсь еще раз. Результат тот же. Меня не покидает уверенность в том, что если останусь здесь у дверей, то обязательно кто–нибудь выйдет. Или что–нибудь произойдет.

Никто не вышел, и ничего не произошло.

Спускаюсь на третий этаж в учительскую. Наш математик называет эту большую, но не такую гулкую, как спортзал (видимо, из–за мебели), комнату сердцем школы. Когда он это говорил, меня всякий раз подмывало спросить, где расположены селезенка, печенка и другие жизненно важные органы. «Если в сердце попадет немного воздуха, оно остановится», — внушала нам биологпчка Виолетта Николаевна.

В углу учительской стоит огромный шершавый кожаный диван. Он похож на старого уснувшего бегемота, случайно облитого коричневой краской. На краю дизана сидит наша англичанка. Сидит ко мне сшшой и читает книгу. В таких случаях следует вежливо кашлянуть (интересно, откуда это известно? И почему надо именно кашлянуть, а не свистнуть пли чирикнуть?). Пытаюсь.

Выесто покашливания вырывается резкий простудный хрип. Но англичанка оборачивается. Испуганно захлопывает книгу, торопливо прячет ее в сумочку.

— Никифоров?

Киваю, тем самым подтверждая ее догадливость.

— Тебя выписали? — уже по–учительски серьезно спрашивает она.

Бормочу что–то утвердительно–неопределенное и вынимаю справку.

— Когда?

— Сегодня.

— Окончательно?

Вместо ответа захотелось отмочить что–нибудь, но я только растягиваю рот в идиотской улыбке.

Она подходит, двумя пальцами берет справку и не читая кладет ее на стол. Затем бережно берет меня за локоть, словно собирается переводить через обледеневший перекресток. Доверительно шепчет:

— Ты не расстраивайся, все будет хорошо. Экзамен тебе перенесли на осень.

— Знаю…

— Кто тебе сказал? — она вскидывает тонко выщипанные брови. — Впрочем, это не важно. Ты мальчик способный. Позанимаешься летом, и все будет хорошо…

Мы стоим и молчим, как на уроке. Она не знает, о чем спросить еще, а сказать «достаточно» и «садись» вроде бы еще рано.

— Ты очень похудел, — говорит она и вздыхает. Заглядывает в круглое зеркало у дверей и одергивает кофточку. — Тебе необходимо отдохнуть, поправиться.

На моих губах опять повисает идиотская улыбка.

— Ой, да, — радостно

вскрикивает англичанка (спасительный вопрос «на засыпку» найден). — Все учителя, — начинает она и останавливается. Открывает сумочку. Наклоняет к себе и внимательно рассматривает лягушачью пасть сумки. Затем осторожно опускает в нее руку и достает листок. Пробегает по нему глазами и подает мне: — Это тебе задание на лето. По трем основным предметам.

Лист двойной, вырванный из общей тетради в клетку. В правом углу крупным почерком выведено посвящение Никифорову С. А может быть, это эпиграф?

— Спасибо, — киваю я почему–то несколько раз подряд.

— И еще напишешь сочинение о лете.

— Вообще?

— Вообще не бывает. Каждый пишет о том, что видит. Мы все смотрим на одни и те же предметы и события, по смотрим своими глазами. А тема будет — «Как я провел лето».

— Куда?

— Что значит куда? — вскидывает она ровно выщипанные брови.

— Куда провел? — пытаюсь пояснить я.

— А-а, — облегченно, как мне кажется, вздыхает она и смеется. — Писать надо не о том, куда проводишь, а как.

Пока она вразумляет меня, пытаюсь представить это самое куда.

Становится жутковато. Ио я продолжаю улыбаться — наверное, я так и не понял куда, раз улыбался.

— Ну, ступай. Отдыхай, поправляйся, занимайся, — ласково говорит англичанка, провожая меня до двери.

Дома меня ждала мать. Пора садиться за стол, а отец все не возвращается. На серо–желтой клеенке кухонного стола ослепительно белые тарелки. Они еще пустые. В них отражается окно. Отражается криво.

Очень хочется есть, а еда прячется в разноцветных кастрюльках на плите. В большой красной — суп. В желтой — картошка, в белой — мясо. Под кастрюльками подрагивают мандариновые дольки огня. Они голубые и поэтому кажутся холодными. По из–под крышек выбивается пар и вкусный запах.

И я не выдерживаю…

К приходу отца сытость теплой, ласковой, полусонной ленью разливается по телу. Отец ест быстро, потому что всегда куда–то спешит. Он работает на стройке. Дома, к строительству которых он имеет самое непосредственное отношение, называет объектами. Эти объекты — в общем обыкновенные жилые дома — почему–то всегда очень важные. Окончание их строительства обязательно приурочено к какому–нибудь числу в календаре. Число это наполняется для всех особым, таинственным смыслом. Главное же — оно имеет удивительное свойство приближаться с космической скоростью. Все к этому привыкли и, приходя в гости, первым делом интересуются новым роковым числом.

— Ты помнишь тетю Аню? — спрашивает отец, отодвигая от себя пустую тарелку.

— Конечно, — бодро отвечаю я.

— Отправишься к ней на. дачу. Я договорился.

— Зачем? — выпаливаю я, и сытая лень мгновенно исчезает. Почему все всё решают за меня?

— Будешь гулять, спать, набираться сил и заниматься. Там чистый воздух и тишина. Удивительная тишина, — добавляет он, заметив мою скисшую физиономию, и улыбается.

— На сколько дней?

— На все лето.

— Но в августе мне надо быть здесь — сдавать экзамены.