Зелимхан
Шрифт:
следы, а между тем с того самого момента, как они вышли
с вечеринки, и в самом деле за ними неслышно
следовала какая-то тень. Прижимаясь к заборам и замирая
от каждого своего неосторожного движения в густой
тьме, неизвестный шел за двумя друзьями, стараясь не
слишком приближаться к ним.
Абреки спустились в глухую балку «и прошли по
мостику через шумливую речушку. Тут же за речкой в
густом заброшенном саду стоял дом родственника
у которого они останавливались перед отъездом в
Грозный. Здесь были тогда оставлены их кони.
Вскоре в доме смолкли приглушенные голоса,
потухли огни. По двору, осматривая запоры у конюшни и у
ворот, последним дозором прошел хозяин.
А неизвестный, притаившийся под деревом на
той стороне речушки, дождавшись, когда уйдет и
хозяин, повернулся и исчез во мраке. Кругом ни
звука. Темная морозная ночь окутала аул мертвой
тишиной.
* * *
На рассвете, когда Зелимхан с Любом собирались в
путь, хозяин дома — полный краснощекий мужчина —
рассказал им о воззвании, с которым Веденский кадий
Оба-Хаджи и шалинский Юсуп-мулла обратились к
верующим.
— В прошлую пятницу в мечети при всем
народе зачитывали, — сказал он, обращаясь к
Зелимхану.
— Что же они там пишут? — поинтересовался хара-
чоевец, полой черкески протирая винтовку.
— Они говорят, что вы против шариата и
мусульманской религии, — отвечал хозяин, давая понять, что
все это касается лишь Зелимхана.
— Лично я или все абреки? — переспросил
Зелимхан, исподлобья взглянув на хозяина.
— Ты только, — ответил тот. — Об Аюбе там
ничего не сказано. Наоборот, наш кадий сказал, что если он
явится с повинной, власти его помилуют.
— Слышишь, Аюб, — горько усмехнулся
Зелимхан. — У тебя еще есть возможность стать мирным
человеком. Видно, ваш кадий добрый человек.
Аюб хмуро молчал. Не нравился ему этот разговор с
самого'начала. Ему очень не хотелось возражениями
раздражать своего родственника, но все же он не
выдержал.
— Саламбека уже помиловали. Совсем мирным
стал... — юноша сурово взглянул на своего
родственника. — И передай кадию, не верим мы царским
генералам.
— Почему ты так худо думаешь о нашем кадии? —
неодобрительно спросил хозяин у Аюба. — Он о тебе
так плохо не думает.
— Пускай свое хорошее он оставит себе!
Лицо хозяина помрачнело. Но он -преодолел гнев и,
с неловкой почтительностью поклонившись сидящему
Зелимхану, вышел в другую комнату.
Зелимхан тяжело вздохнул, морщась потер
колени и сказал, повернувшись к Аюбу: :
— Ладно уж, пока тебя не уговорили сдаться в
«добрые» руки М'нхеева, .напиши-ка кадию письмо от
моего имени. — Зелимхан поднялся с места и начал
расхаживать по комнате, обдумывая слава будущего
послания к Оба-Хаджи.
Аюб молча достал из хурджина папку с бумагой,
ручку, чернильницу и присел к столу, стоящему возле
окна.
— Пиши, — сказал харачоевец и начал диктовать:
—- «Оба-Хаджи, зачем кичишься, что ты божий
человек, что пророк открыл тебе во сне и в видениях
будущее людей и двери в рай? Нет, ты не святой. Ты не
стоишь тени святого, и слово божье .не коснулось ушей
твоих. Ты шарлатан, которого надо убить раньше, чем
царского генерала Шатилова, ибо ты обманываешь
народ. Так говорит тебе Зелимхан из Харачоя...» Написал?
— Да, — ответил Аюб.
— Читай.
С большим напряжением прочитав письмо, Аюб
перевел дыхание и, устало откинувшись на спинку стула,
выжидательно смотрел на товарища.
— Хорошо написал, — сказал Зелимхан. — Сегодня
же отправь письмо в Ведено и сделай так, чтобы его
вручили лично Оба-Хаджи. А я съезжу к Эльберду в
Галашки и узнаю, не слышно ли чего нового о моей
семье.
— Как! Один? — воскликнул Аюб, и в голосе его
прозвучала тревога.
— Да, один. Я еще хочу наведаться и к
Одноглазому. Человек он, конечно, «скверный и мелкий, но
несправедливо было бы ему погибнуть от моей руки за
несовершенное предательство. Пусть сам произнесет себе
приговор. Ты же, как отправишь письмо, не позже чем
завтра поезжай к Зоке, возьми из нашей отары лучших
баранов и раздай их бедным людям. Ведь до курбан-
байрама остается всего два дня...
Шахида Борщикова срочно, чуть не под конвоем,
привезли в Грозный. Тут он был немедленно доставлен
з личный салон-вагон генерала Шатилова, который
отбывал в Тифлис для доклада наместнику.
Генерал встретил Шахида довольно холодно. Он
пропустил мимо ушей витиеватое приветствие, которое
еще в дверях произнес хитрый шалинец. Шатилов
смерил чеченца уничтожающим взглядом.
— Вы полагаете, господин Борщиков, что моим
терпением можно злоупотреблять? — резко опросил он.