Зелимхан
Шрифт:
увидев сегодня полусожженные дома харачоевцев,
развороченные плетни и пустые дворы, Зелимхан решил по-
кинуть Чечню. Не из-за себя, даже не для
безопасности своих близких, а просто, чтобы избавить от этого
кошмара жителей родного аула. И еще жила в нем
надежда, что он перестанет быть абреком и займется
пусть даже самым тяжелым, но мирным трудом. А там,
когда пройдет некоторое время и в Чечне о нем все
забудут,
отчий край.
— Ты помнишь, Гуша советовал нам уехать
отсюда? — спросил Зелимхан, не глядя на жену.
— Это куда? — не поняла Бици.
— В Турцию.
— Помню, — ответила она нехотя.
— Ты не советовалась со своими родителями? Как
лни?
Бици задумчиво посмотрела на мужа:
— Разве родители согласятся отпустить своих
детей на край света?
Зелимхан не стал продолжать разговор. Он нежно
смотрел на жену, которая молча укладывала в его
переметную сумку все необходимое в дальней
дороге.
Бици мельком взглянула на мужа и после
затянувшейся паузы произнесла:
— Родителям своим я сказала: «Я мать своих детей
и обязана следовать за их отцом». Для меня главное —
быть с тобой вместе. Но я не верю, что человек должен
покидать родину. Лучше уж и я в абреки пойду, если
возьмешь меня.
«Вот это женщина! Настоящая жена для горца», —
подумал Зелимхан, а вслух произнес:
— Ладно, так и быть, — и добавил: — Вот
вернусь из этой поездки и заберу тебя с детьми в
горы.
— Вместе будет веселее, — ответила жена и вся
засветилась в улыбке.
Через некоторое время, уже прощаясь, абрек спро-
ил жену:
— Кто тебе сказал, что Гуша поехал в Ишхой?
— Точно не знаю... — ответила Бици. — Но был
у нас один старик, да тот самый, который потом
обезоружил пристава, так вот он говорил, что ты велел
им обоим прибыть в Ишхой.
— Отца, правда, я не звал туда, — ответил на это
Зелимхан, уже стоя в дверях. — Ну да теперь с Гушой
ничего не поделаешь, пусть будет так.
* * *
Когда Зелимхан вернулся в Ишхой, все уже были
в сборе. Здесь он увидел не только своего старого отца,
но, к удивлению своему, и Зоку. Абрек был крайне
озадачен этим, так как не хотел брать столь почтенных
людей в нелегкий поход.
— Ну как, Зелимхан, не помешаю я в твоем
деле? — спросил старый пастух. — По-моему, там, под
Харачоем, я доказал, что могу оказаться для врага
поопаснее, чем иной молодой.
Зелимхан,
кивнул головой. И все же, обращаясь к членам своего
отряда, он нашел нужным предупредить:
— Доля абрека — нелегка. Я бы хотел, чтобы
каждый из вас хорошенько подумал, прежде чем ступить
на этот путь. Становясь абреком, человек закрывает
себе навсегда доступ к свободе, к семье, к покою. Так
что подумайте хорошенько.
— Да что тут думать, — перебил сына Гушмазу-
ко. — За нас уже подумал полковник Гулаев и всех нас
прогнал в абреки.
Зелимхан хотел было возразить отцу, но возразить
было нечего. Очень не хотелось ему брать с собой Гуш-
мазуко, но не смел он открыто сказать об этом старику.
Два молодых абрека, присоединившихся к Зелимхану,
смотрели на своего уже знаменитого вожака с великим
почтением, молча ожидали его приказаний. Он подошел
к коню новоатагинского Аюба и, пальцем оттянув
подпругу, посоветовал:
— Дорога наша не близкая и не легкая, ослабь
заднюю подпругу, а то коня загубишь, —-и, молча обойдя
вокруг коня, добавил, ни к кому не обращаясь: — Со
мной едут Саламбек, Аюб, Эси и Зока. Остальные
останутся ждать нас здесь.
— Это как же можно так решать? — возмутился
Гушмазуко. — Никто не поедет туда без меня. Да
и Солтамураду пора показать себя в настоящем де-
ле, — и старик первым вывел своего коня на дорогу,
ведущую за Терек, туда, где в далеких и необъятных
кизлярских степях лежало имение Архипа Месяцева.
* * *
Жизнь Месяцева постоянно протекала под знаком
неразрешимого противоречия. Усадьба его была
расположена одиноко среди пустынных степей, и это
заключало в себе существенные неудобства. Прежде всего
тут было нестерпимо скучно. Но это еще полбеды.
Главное, все время приходилось думать, что не
сегодня, так завтра налетят какие-нибудь разбойники и
заберут все, что он накопил в результате тяжелого труда
своих пастухов.
С другой стороны, скупой, как черт, овцевод с
содроганием думал, что стоит ему оставить свои
бесчисленные стада без личного придирчивого присмотра,
и эти самые пастухи, как, впрочем, и другие слуги,
обязательно тем или «иным способом обсчитают его хоть
на рубль. Эта мысль, как клещ, присосалась к жадной
душе богача и терзала его больше, чем все разбойники,
вместе взятые.