Зелимхан

Мамакаев Магомет Амаевич

жи. — Может, я вам помешал?

— О нет, что вы! Тут Гушмазуко советовался по

своему делу.

— Ну что ж, это очень хорошо. Кадия слышит

аллах, кадий плохо не посоветует, — пристав

внушительно глянул на старика, а затем повернулся к кадию,

словно ожидая, что тот скажет свое слово.

Гушмазуко стоял, сгорбившись, понуро опустив

голову, и упорно молчал. Вид у него был настороженный.

— Да вот я советую ему, а он не слушается...

—

Какой же совет вы ему даете? —

поинтересовался пристав с добродушной улыбкой.

— Чтобы Зелимхан явился к полковнику Дубову

с повинной.

— Извините, кадий, но я спросил у вас, можете ли

вы после этого обещать, что мой сын будет свободен.

Вы мне не ответили, — старик направился к выходу.

Оба-Хаджи с приставом переглянулись.

— А почему бы нет? Полковник может помиловать

его. Ведь наш новый начальник хороший человек, —

промолвил Бек Сараев.

Гушмазуко заметил, как пристав подмигнул кадию,

и содрогнулся от возмущения.

— Зелимхан не придет с покаянием, — сказал он

тихо, но твердо. — Прощайте, кадий, и вы, господин

пристав.

— Прощай, Гушмазуко.

— Что за люди? На что они надеются? — развел

руками Бек Сараев, когда старик закрыл за собой

дверь.

Кадий и пристав долго еще говорили об упрямстве

«дикарей» и с аппетитом поедали кур, приготовленных

по-чеченски. Хозяйка кадия старательно тушила их

в молоке, обильно приправив репчатым луком,

душистой богородской травой и черным перцем.

Старый Гушмазуко в эту ночь встретился с

Зелимханом, скрывавшимся в лесу у Харачоя, и сказал ему:

— Сын мой, делай то, что подсказывает тебе твое

сердце.

Рано утром, когда харачоевцы собирались на

полевые работы, их неожиданно собрали на площади, где

уже стоял взвод солдат. Люди шли в одиночку и

толпами, приглушенным говором заполняя тесную

площадку перед старинной мечетью аула. Время тянулось

медленно для притихших в ожидании собравшихся.

И вдруг тишину нарушила тревожная дробь военного

барабана. Она продолжалась несколько минут, то

ослабевая, то усиливаясь. Ряды солдат в тяжелых

сапогах, сверкая на солнце стальными штыками, застыли,

словно в ожидании какого-то приказа.

Убедившись, что барабанный бой ошеломил хара-

чоевцев, офицер поднял руку и замер, скосив глаза на

дом старшины. Когда оттуда вышел полковник,

прозвучала команда:

— Смирно! Равнение направо!

Дубов,

небрежно махнув рукой, крикнул:

— Вольно!

Вслед за полковником из дома вышли важные люди:

начальник Веденского гарнизона, Оба-Хаджи и Адод

Элсанов. Старшина, здороваясь с офицерами,

приветствовал их улыбкой как давних друзей, хотя иных из

них видел сегодня впервые. Кадий здоровался

сдержанно, коротким поклоном, подчеркивая этим свою

близость к аллаху и бесконечное расстояние, отделяющее

его от людей мирских.

Гушмазуко стоял молча позади толпы, среди

крестьян, довольный тем, что нет сегодня в ауле Зелимхана.

Неожиданно старик протиснулся вперед и, смущенно

улыбаясь, попытался разговориться с молодым

офицером.

— Господин офицер, теперь зачем ваш пришел

к нам? — спросил он на ломаном русском

языке.

— Я не знаю. А вам зачем это? — ответил молодой

человек, не глядя в его сторону.

— А я знал вас. Вы нас тюрьма вели.

Поручик Грибов обернулся к старику и, пытаясь

что-то вспомнить, спросил:

— Узнал, говоришь?

— Да, вы хорош человек, — сказал Гушмазуко,

широко улыбнувшись.

В этот момент, волоча длинные ноги, рядом с ними

появился Одноглазый, которому до всего было дело. Он

кружил здесь в своей неизменной рыжей папахе, вроде

и сам не зная для чего, щурил на солнце охмелевший

единственный глаз и глупо улыбался, всячески стараясь

привлечь к себе внимание начальства.

— Смотри-ка, наш Гушмазуко знакомого нашел, —

заметил Одноглазый, заискивающе глядя на поручика.

— Уходи отсюда, подонок, — сквозь зубы процедил

поручик.

Гушмазуко с немым укором посмотрел на

Одноглазого и, сплюнув в его сторону, прекратил разговор.

Так никто и не сказал старику, зачем пришли в аул

солдаты, но сердце его щемило от тяжелых

предчувствий. Он оглянулся на своих соседей, стоявших молча,

и ему показалось, что и в их сердцах поселилась

тревога; их взоры полны были тем же мучительным

беспокойством и страхом, что и у него.

Да, сегодня многие харачоевцы были угрюмы. Но

держались они с достоинством.

Полковник со своей свитой подошел к толпе,

оглядел ее высокомерно и начал громко, угрожающе:

— Люди Харачоя! Я собрал вас сегодня для

последнего предупреждения. Некоторые жители вашего

аула — преступники и разбойники! Они совершают

грабежи и насилия, лишают покоя мирных граждан края.

Из-за них с сегодняшнего дня я вынужден держать