Зелимхан

Мамакаев Магомет Амаевич

что пришли проводить арестантов: там — одна рвань,

голь перекатная, здесь — добротные черкески,

перепоясанные наборными ремешками; изящные кинжалы

в серебряных с чернью ножнах. У двух чеченцев, кроме

того, на груди сияли старшинские регалии. Солидные

и представительные, они что-то пытались втолковать

Чернову. Особенно горячился харачоевский старшина

Адод Элсанов, другой, старшина аула Махкеты Говда,

подтверждают^

кивал головой и закатывал глаза. Два

молодых чеченца — сыновья старшин — стояли чуть з

стороне, всем своим видом обнаруживая

почтительность к старшим, хотя физиономия Успы, сына Говды,

излучала великое самодовольство: так должен смотреть

на окружающих человек, который, несмотря на

отчаянное сопротивление всякой голытьбы, берет себе в жены

чужую невесту, известную во всей округе красавицу

Зезаг. Так теперь оборачивалось дело: оскорбив дом

Гушмазуко и честь дочери Хушуллы, Адод уже не

решался женить на Зезаг своего сына, а обещал выдать

ее за сына своего собрата Говды.

Чернов, хитро поблескивая глазами, слушал

старшин, потом, видно, поняв, куда клонится витиеватая

речь Адода, важно отстранил чеченцев рукой и кликнул

начальника конвоя. Через несколько минут к нему

подскакал молодой офицер в новеньком, с иголочки,

мундире. Выслушав доклад о том, что этап арестантов

готов двинуться в путь, пристав, как бы между прочим,

заметил:

— В дороге особенно приглядывайте вон за тем,

в коротком бешмете, — Чернов показал глазами на

одного из арестантов.

— Это вы о ком? Вон о том красивом, черноусом

говорите? — удивился офицер.

— Да.

— Так он же смирнее всех.

— Потому-то он и опасен. Я его знаю, фто он тут

всю кашу заварил, — проворчал Чернов, — место

такому не в тюрьме! — и многозначительно добавил:

— А вы, господин поручик, точно выполняйте правила

конвоирования.

— Арестованным сейчас как раз читают и

переводят правила следования по этапу, — сухо ответил

молодой офицер.

— Можно и не переводить! — процедил сквозь зубы

пристав.

— Это как же? — снова удивился поручик. — Я вас

не пойму, господин капитан.

— Чего же тут понимать. Шаг б сторону —

пристрелить на месте, и делу конец.

— Вы предлагаете мне нарушить воинский устав? —

глядя Чернову в глаза, прямо спросил офицер.

— Да какое там нарушение! — с раздражением

ответил тот. — Вы, господин Грибов, — человек

столичный и здешние нравы больше по книжкам

знаете...

Между

тем, поняв по жестикуляции офицеров, что

речь идет о ком-то из них, молодой арестант в коротком

бешмете увел старого Гушмазуко с края колонны в

середину, сам встал на его место, а второго молодого

поставил позади старика.

— ...За хмалейшую попытку, — бубнил в это время

один из конвоиров. Переводчик вслед за ним не

слишком внятно произносил каждую фразу по-чеченски.

Арестанты стояли, тоскливо поглядывая по сторонам,

будто навсегда прощаясь с родными местами, не

вслушивались в слова переводчика. Наконец вся процедура

закончилась.

– - Шагом марш, не отставать! — скомандовал тот

же конвоир. Арестанты подобрали свои узелки и, звеня

кандалами, двинулись по длинной ухабистой улице,

мимо унылых и ветхих домишек слободки. За ними

тронулись было провожающие, но тут же замерли,

остановленные угрожающими окриками конвоиров.

В этот момент со двора дома, что стоял слева у

оврага, навстречу арестантам вышла женщина, прижимая

к груди гору всевозможной глиняной посуды. Когда

арестанты приблизились, она, причитая, разбила эту

посуду перед ними на дороге. Тут же из другого дома

вышла старуха, также с глиняной посудой, и проделала

то же самое.

— Эй, с дороги, старая карга! Что ты там

делаешь? — с угрозой крикнул ей один из конвоиров.

— Да оставь ее, — произнес другой, пожилой

солдат. — Она желает им скорого возвращения домой.

— Ишь, чего захотела, ведьма старая! Вон отсюг

да! — Первый солдат замахнулся плеткой на старуху,

которая все еще стояла на обочине дороги,

сочувственным взглядом провожая арестантов.

Колонна двигалась по узкой каменистой дороге,

вдоль рокочущей горной реки, среди густого леса.

Вдруг набежали тяжелые тучи, подул ветер.

Желто-рыжие листья вихрем кружились на узкой дороге.

На правом берегу реки, на самой вершине, над

чинаровой рощей возвышался минарет маленькой мечети,

крытой белой оцинкованной жестью. Там покоился прах

матери святого Кунта-Хаджи. Арестанты машинально

замедляли шаги и шепотом читали молитвы.

— Эх, был бы он здесь, не издевался бы над нами

этот пристав Чернов, .-г- сказал кто-то из арестованных.

— Это о ком ты, Дика? — спросил его другой.

— О нашем устазе Кунте, конечно. Да благословит