Зелёный патруль

Витич Райдо

— То есть вы запрещаете…

— Ничего подобного.

— Тогда предотвращаете.

Иван пальцами по столу прошелся, отбивая в раздумьях какофоническую мелодию: слишком умен Чиж, слишком.

— Она любит другого. Да, он не местный, да, она нарушает и рискует, уходя к нему на свидания, но это ее право. У тебя тоже есть права. Никто не мешает тебе ухаживать за ней, добиваться. Сладитесь, пожалуйста, нет — извини. Никто, запомни, никто не имеет права вмешиваться в личную жизнь, ущемлять свободу и права человека. Если женщина

против, если ты ей не нравишься — не повод кидаться на нее, насиловать своим обществом.

— Но вы же претите ей. Я слышал, как вы давили на нее, запрещая уходить. Знаю, что монеты конфисковываете.

— Это другое.

— В чем другое?

— Я отвечаю за нее, прикрываю. Но не могу заниматься этим до бесконечности.

— Может все проще? Понимаете, что тот к кому она бегает альфонс и придурок, и не хотите, чтобы она рисковала собой ради какого-то ублюдка. Кстати, кто он?

— Мужчина, — отрезал Федорович.

— Значит, пусть лучше к нему бегает, грозит попасть под стрелу, в плен, беду, вовсе не вернуться, чем заведет нормальные отношения с мужчиной из группы?

— Ты лезешь на запрещенную территорию. Все это решать Стасе, а не тебе и не мне. Запомни это крепко.

— Я буду за ней ухаживать…

— Вперед. Но если замечу, что назойлив к неудовольствию Стаси, или третируешь ее, угрожаешь спокойствию в команде, спишу к чертовой матери. Здесь действуют другие законы. Если ты их еще не понял…

— Понял.

— Тогда будем считать разговор законченным. Монету сюда, — поманил ладонью.

— Какую?

— Алтын.

— У меня нет, — а почему это заявил, сам не понял.

Федорович нехорошо посмотрел на него и, качнувшись к лицу, прошипел:

— Если монета окажется у Стаси, я тебя в ближайшем рейде закопаю, понял?

Чижов внимательно посмотрел на него:

— А ты сам ее отбить не пытался?

Иван моргнул. Во взгляде четко отпечаталось: думаешь один умный?

— Она его любит. Понятно?

— Нет.

Федорович отвернулся, потер шею:

— Надоел ты мне. Проблем с вами восьмерками всегда море, — протянул с печалью. — Куда ты все ляпаешься? Что ж тебя в чужую душу тянет влезть? Хреново тебе? Так не тебе одному!

Чиж кивнул: это он уже понял. Не понял другое — отчего остальные бездействуют?

— Пошел вон, — тихо бросил Федорович, отворачиваясь. Чиж молча развернулся и вышел.

— Русанова!! — крикнул капитан.

— Стасенька, ну, не ходи ты больше, прошу тебя, — присел перед ней Иван, в подлокотники кресла вцепился. Женщина хмуро смотрела на него:

— Не могу.

Федорович вздохнув, уткнулся ей в колени лбом:

— Погибнешь ведь. Без страховки, без напарника в такую тьму лезешь. На черта, Стася?

— Люблю.

— Любишь? — уставился на нее недоверчиво. Встал, отошел к окну, руки в карманы сунув, чтобы она не увидела, как они в кулаки сжались. — Когда я версию с любовником придумывал,

чтобы к тебе не приставали, я не думал, что она реальностью обернется.

— Я счастлива, Иван.

Тот кивнул не поворачиваясь: больно.

Сам дурак. Отпускал ее, чтобы развеялась. Светлая приходила, счастливая, оживала на глазах. Он тому радовался — в себя приходит и, мысли не допускал, что Стася, Стася! Способна на такое. И осуждать не может — столько лет прошло, понятно, она же живая, живущая, чувствующая, но принять тоже — не может. Чувствует себя в угол загнанным сами же собой, клятвой той дурацкой!

— Я тебя спишу, — заметил тихо. Стася напряглась:

— Нет, — и мольба и укор в голосе.

— Еще раз пойдешь — спишу, — повторил тверже.

— За что?… Нет, ну, за что?! — кулаком по столу грохнула, вскочив: сговорились они что ли?! Это все Чиж! Ну, поганка! И хоть плачь, хоть иди и его застрели. На свое горе она его сюда притащила, не иначе!

— Все, Русанова, разговор окончен, — отрезал, пряча тоску под официальность.

— Он тебя не простит, — бросила Стася последний аргумент, в упор уставившись на Ивана. Того подкинуло:

— Он?!… А тебя?!

— Ты обещал!…

— Я обещал защищать тебя и беречь! Обещал, что никто тебя не потревожит! И я сдержу слова, как держал!

— Ревнуешь? — прошипела, прекрасно понимая причину упертости Ивана. — Не стыдно?

— Нет!… Тебе ведь нестыдно.

Они уставились друг на друга: в глазах капитана мольба и укор, в глазах лейтенанта растерянность и упрямство.

Сказать? — думала Стася: но тогда он точно ее одну не отпустит, а вдвоем идти верх безумия. Он себя подставит и ей выбора не оставит.

Я готов простить и пронять, что ты клин клином вышибла, но что рискуешь — нет, — думал Иван.

Стася отвернулась:

— Потом поговорим, когда остынем.

— И потом тоже самое скажу. Из центра ни шагу Стася. Иначе — спишу.

Женщину переворачивало от отчаянья, закричать хотелось, заистерить, как последней неврастеничке, но смысл, толк?

— Поймай, — бросила и вышла, громко грохнув дверью. Облила презрительным взглядом Чижа и направилась в тир. Хоть там всю боль выместить, растерять горечь и обиду, безысходность. Думать себя заставить. Нет, тупиков, нет. Есть тупиковое настроение. Оно уйдет, найдется выход.

Часа не прошло, поняла, что все равно, что нужным считает — сделает.

Получила нужное на свой жетон и к себе в комнату, упаковываться — пока Кристина дежурит, нужно успеть. Тишина уже в коридора, ночь, угомонились все, только Чиж, будь он неладен мается, бродит из конца в конец. Стасю увидел, остановился, уставился, сказать видно, что-то хотел, но ей до него, как до пустого места — ровно. Прошла мимо даже не взглянув, дверью перед носом схлопала.

Упаковалась быстро и в центр, пока тихо, пока нет никого.