Зеленый фронт
Шрифт:
Грязный ручонки потянулись было к начавшему всхлипывать лицу, что бы добавить правдоподобности, и остановились. Через несколько минут перед старшиной вытянулся уже кое-как причесанный, застегнутый на все оставшиеся пуговицы, с подтянутыми до больше некуда штанами, солдатик.
– Товарищ старшина, докладывает боец партизанского отряда «Смерть фашистским оккупантам» Пашка Вихров, - четко выговаривая слова начал мальчишка.
– Сегодня с самого утра со стороны села … жуткая пальба слышалась. Давеча вы нас с Машкой поставили наблюдать... А мы у речки стояли, да не видно там ничего! Мы ближе подошли, - на секунду он запнулся,
– Да, мы вот на столечко ближе подошли! Только Машка запужалась и назад побегла, а я нисколько... А тут немчины наехали. Четыре, нет, пять больших машин, как у нас в крепости были. Потом слышу собаки забрехали, ну, думаю, постреляли наверное их... Я бежать назад!
– Так, за донесение, выражаю благодарность боец Павел Вихров!
– проговорил командир, внимательно смотря на пацана.
– А за нарушение приказа два наряда тебе! Поступишь в распоряжение Клавдии Степановны! Ясно! Выполнять!
Разом огорчившийся Пашка, пробормотал «есть» и умчался в сторону костра.
– Чего же там такое происходит?
– задумался Голованко, почесывая забывший бритву подбородок.
– Почитай третье село... Налетят, как коршуны, да всю живность постреляют. А зачем, да почему, непонятно! Ладно бы собак стреляли, так ведь все губят!
На протяжении последних нескольких дней в округе вообще творились странные вещи, о которых ему совершенно не хотелось не то что говорить, а даже вспоминать. «Черт знает что твориться, - мысленно продолжил он мусолить новость.
– Сначала с Петькой непонятно что случилось! Ведь почти дотащили его живого из крепости, так нет помер. Да паскудина какой-то в ране его покопался! Что же за ирод какой-то?! И ведь не подходил никто! Все же на виду были... Потом этот бисов Андрюха откликаться перестал! То же мне помощник, леший его забери! Все он может! Все сделает! А как помощь нужна — черт, жрать скоро нечего будет — так нет его! Теперь вон немчура еще с ума сходит! Надо присмотреть за всем этим, а то как бы худо не было».
Мешковина, закрывавшая вход в шалаш вдруг отошла, явив довольную рожу Сергея. Однако, это нисколько не обрадовало старшину, так как такая широченная улыбка в конце концов всегда предвещала какие-то неприятности.
– Чего там такое опять стряслось?
– поморщившийся, словно от зубной боли, спросил старшина.
– Неужто харч какой раздобыли?
Лицо солдата в мгновение ока опечалилось.
– Это что же за хрен уже успел все разболтать?
– раздосадованно пробормотал он.
– Пашка! Кто же еще! Эх сорванец, и здесь успел свой нос сунуть!
– Хватит!
– наконец, прервал его угрозы Голованко.
– Никто мне ничего не рассказывал. С самого утра здесь сижу и ни хрена! Чего там случилось?
– О! Это другое дело!
– вновь широченная улыбка вылезла на его лице.
– Мясо лопать будем! Фрицы сегодня скотины жуть постреляли, ну а мы, не будь дураки, у них чуток слямзили. Две тушки поросей притащили с ребятами... Теперь живем!
Туши валялись у костра, где их уже начали разделывать.
– Командир, во, мясца добыли!
– обрадованно засмеялся один из солдат, завидев хмурого старшину.
– Эх, Клавдия Степановна гуляшу теперь наварит! Вкуснотища!
– Гуляш?!
– от души хлопнул его по плечу второй солдат, державший мощную свиную ляжку.
– Котлет бы заделать! Вот я понимаю дело будет... помню
– Хватит лясы точить!
– вдруг в разговор ворвалась новая фигура — Клавдия Степановна.
– Вроде мужики на вид, а базар развели, как бабы прямо! Вона лучше ножи поточите, а то ни лешего не режут! Толи мясо жесткое такое что-ли...
Галдящие бойцы мигом примолкли и, похватав ножи, пошли искать точило.
– А что такое с мясом то?
– задержался рядом с поварихой старшина.
– Хряк староват что ли оказался?
Клавдия Степановна степенно, словно «птица высокого полета», повернулась и, посмотрев прямо в глаза командира, буркнула:
– Вон старшина полюбуйся, что твои солдатики принесли! Вон на столе лежит... И не поймешь, чи мясо, чи нет?!
Столешнице, сбитой из небольших березок, лежал разрубленная грудина.
– Да все вроде нормально, - бормотал старшина, деревенский житель, не раз свежевавший матерого хряка.
– Годовалый, кажется... Хотя... Что это еще такое?
Изнутри у ребер, откуда он слегка оттянул кишки, тянулись какие-то тоненькие веревочки.
– Проглотил что-ли чего?
– прошептал Голованко, осторожно наматывая на палец такую нитку.
– Вона как... рвется и не поймешь ни черта.
Вытащив палец, он и так его и эдак повертел, да, ничего не поняв, в сердцах сплюнул.
– Вот, что, Клава, - неожиданно перешел он на «ты», поворачиваясь к поварихе.
– Мясо конечно странное, да у нас совсем жрать не чего! Вона сколько голов, а из еды пескарей пара штук да грибов горстка. Скоро винтовку в руках не удержат... Поэтому, давай-ка, нажарь нам мяса. Попробуем! Бог даст, не помрем!
20
Природа не знает морали, ей неизвестен «плюс» и «минус». Все это придумано и создано человеком для человека и во имя человека. Зачем это всей природе? Её бог — это рациональность! Среди растений, животных, неживой материи царит лишь один закон — развивается и сохраняется только то, что позволяет выжить... И как следствие из закона — сильный при всех равных условиях всегда уничтожит (съест, поглотит, переварит, изменит) слабого. Таков закон, такова жизнь!
Несмотря на отсутствие головы на плечах в физическом плане, Андрей прекрасно осознавал, что с каждой секундой он меняется. Хотя страшно было даже не это! Тяжелее всего было осознавать, что начали медленно исчезать его воспоминания (о доме, о матери и друзьях), взгляды, его боль и радость. Постепенно, как-то не назойливо, исчезало все, что так или иначе связывало его с человеком — живым человеком — Андреем Ковальских!
Он медленно истончался, теряя желание жить. Все казалось каким-то невесомым, зыбким и ненастоящим. Все, что раньше вызывало хоть какие-то эмоции, сейчас становились совершенно безразличным. Это было все больше похожим на еле уловимый сон, который вроде и был, но совершено не запоминается.
Однако страшнее всего было даже не то, что он терял свою человечность и не то, что он растворялся в чем-то другом... Страшнее всего было другое! Это не вызывал отторжения! Кусочек за кусочком, личность Андрея исчезала в глубинах Леса, переставая быть тем самым Андреем. Ему совершенно не хотелось сопротивляться — куда-то «бежать» сломя голову, «кричать со всей дури»... Даже, наоборот, его все чаще и чаще охватывало странное состояние — противоречивой эйфории.