Зеленое окно

Тихомиров Олег Николаевич

У девушки вздрогнули плечи. «Проснулась, — решил я, — а теперь начнет повторять вслух». Но она продолжала сидеть все так же неподвижно, с закрытыми глазами.

И вдруг я увидел, как по щеке ее поползла слеза. Она обогнула уголок рта и повисла на подбородке.

Мне стало очень жалко эту девушку. Она плакала беззвучно, не вытирая слез, будто кругом никого не было, будто она сидела одна в своей комнате. Только щека у нее иногда чуть заметно дергалась.

«Не сдала экзамены, — догадался я, — провалилась».

Я

не могу понять, как это произошло, но я подвинулся к ней и сказал:

— Вы не плачьте… ну бывает ведь…

Как-то так по-дурацки сказал и сам испугался.

И тогда она подняла голову и посмотрела на меня. Глаза у нее были темные-темные и мутные от слез.

— Что — бывает? — спросила она, словно ничего не поняла.

— Ну это… — сказал я, — двойка… на экзамене.

— На каком экзамене?

— На вашем.

— На моем?

Она рассматривала меня недоуменно. И вдруг улыбнулась. Потому что все поняла. Правда, улыбка была короткой и слабой. Глаза ее снова стали печальными, темными. Она сказала:

— Он меня не любит. Понимаешь?… Не любит. Произнесла она это просто и спокойно, как будто мы были с нею добрые знакомые, как будто давно уже ноли беседу обо всем этом.

Никто со мной раньше так не разговаривал. Я даже представить себе не мог, что можно сказать это постороннему человеку.

Мне почему-то захотелось, чтобы у нее было псе хорошо.

— А может, любит… — проговорил я.

— Не любит. — Девушка опять смотрела куда-то вниз. — Он мне сам сказал.

И снова мне показалось, что я давно ее знаю, и не просто знаю, а что мы друзья, настоящие друзья, большие.

— Меня тоже не любит, — бухнул я неожиданно.

Вот ведь как бывает. То я удивлялся, что она так со мной откровенна, и вдруг то же самое сказал постороннему человеку… Но, может, постороннему-то и легче. Я бы ни за что не открылся маме, или отцу, или моим знакомым.

Девушка молча взглянула на меня и не ответила, словно еще ждала чего-то.

— Она мне не говорила, — добавил я, — только я сам знаю.

Больше ничего не хотелось рассказывать о Тане. Но девушка и не спрашивала. А мне сделалось легче, и я даже попробовал пошутить.

— Да, знаю, — повторил я, — только реветь в три ручья из-за этого не буду.

— Тебе сколько лет? — спросила она.

— Четырнадцать, — решил я прибавить полгода.

— А мне двадцать один. Через семь лет ты бы не так сказал.

— Ну да! Не так… То же самое и сказал бы, — заупрямился я.

Девушка опять слабо улыбнулась.

— Много ты понимаешь, — произнесла она.

— Не меньше вашего! — разозлился я.

Только что говорил с ней на равных, поделился как с человеком, а она… Словно

вдруг увидела во мне малолетку.

Я уже думал подняться и уйти, но, взглянув на нее случайно, увидел, что она переменилась. Улыбалась она теперь не слабо, а вовсю, и глаза смотрели весело, тоже смеялись.

— Тебя как зовут? — спросила она.

— Вам-то что?…

Она опять не обиделась. Сказала:

— Говори мне «ты». Не люблю неравноправия. — И снова спросила: — Так как же тебя зовут?

— Эдик… А вас?

— А «тебя», — поправила она.

— А тебя? — Я вдруг почувствовал, что от моей злости ничего не осталось.

— Нина. — Она протянула мне руку.

— Очень приятно, — сказал я и смутился. Где-то я видел, может, даже в фильме, как эти слова говорили девушке при знакомстве. Наверное, в них не было ничего особенного, но я произносил их первый раз, и мне было как-то неловко. Может, опять я в чем-то веду себя не так? Не подумает ли она снова, что я еще мал, чтобы со мной можно было разговаривать, как со взрослым?

И тут Нина спросила меня ни с того ни с сего:

— Эдик, а ты не москвич?

«Так и есть, — испугался я, и щеки мои запылали. — Веду себя как малолетний шкет! А что я не москвич, должно быть, у меня на лбу написано».

Нина, конечно, заметила, как я залился краской, и поспешила пояснить:

— Я вижу, ты купил московские открытки, пот и спросила. Потому что я сама такая. Как куда приеду, запасаюсь всякими открытками и путеводителями.

— А-а-а… — У меня гора с плеч свалилась. Я повертел в руках набор открыток и зачем-то сказал: — Это я в Кремле купил.

Совершенно непонятно, для чего я так сказал. Она хотела узнать, из какого я города, а я ей про открытки.

— Где ж ты еще побывал? — спросила Нина.

— Нигде. Я только утром приехал. — И добавил: — Из Уярска.

— Это с самого утра ты ходишь по Москве?

— Да нет… — проговорил я и умолк: не хотелось рассказывать о Дим Димыче и его учебной машине. — Не с самого.

— Наверное, голодный, как Бармалей?

Я улыбнулся, потому что привык считать Бармалея не столько голодным, сколько кровожадным. Но поразмышлять о Бармалее я не смог. Другие мысли завертелись вдруг в моей голове: чего бы проглотить на самом-то деле?

И опять Нина сразу же обо всем догадалась.

— Идем, — сказала она.

— Куда?

— Поедим. Заодно на Москву с высоты посмотришь.

— С какой высоты?

— С пятнадцатиэтажной. Ну, пошли?

Кабина этого лифта была очень большой. Вместе со мной и Ниной сюда вошло еще человек пятнадцать. Лифтерша сидела на удобном вертящемся стуле у щитка с кнопками. Возле нее был телефон, а над нашими головами беззвучно работал вентилятор.

— Все в кафе? — спросила лифтерша и, чуть выждав, нажала кнопку.