Зеленая Миля
Шрифт:
— Цирковая мышь! — просиял Делакруа. Я думаю, в этот момент он впервые в жизни познал, что такое счастье. — Так оно и есть! Цирковая мышь! Когда я выйду отсюда, он сделает меня богатым, я же смогу выступать с ним в цирке. Вот увидите, сделает!
Перси Уэтмор, несомненно, тут же напомнил бы Делакруа, что «Холодную гору» он покинет исключительно в катафалке, но Гарри, естественно, такого сказать не мог. Он лишь попросил Делакруа раскрасить катушку как можно ярче и не тянуть с этим, потому что он заберет мелки после обеда.
Делакруа постарался. Одно «колесо» выкрасил в желтый цвет, второе — в зеленый, «ось» стала ярко- красной. И вскоре
Глава 10
Даты обычно ускользают из моей памяти. Наверное, я мог бы попросить мою внучку, Дэниэль, покопаться в подшивках газет, но есть ли в этом смысл? Самые важные даты, к примеру: день, когда мы подошли к камере Делакруа и увидели мышонка, сидевшего у него на плече, или тот, когда Уильям Уэртон появился на Зеленой миле и едва не убил Дина Стэнтона, в газетах не значатся. Так что, может, мне и дальше обходиться без дат. В конце концов, не так уж они и важны, если человек может вспомнить все, что видел, и расставить события в хронологической последовательности.
Когда из канцелярии Кертиса Андерсона наконец-то прибыли документы Делакруа, меня еще удивило, что дата встречи маленького француза со Старой Замыкалкой не совпадает с ожидаемой нами. Такого обычно не бывало, хотя в те годы не требовалось особых усилий, чтобы отправить человека на тот свет, и конкретный день значения не имел. Речь, правда, шла всего о двух днях: с двадцать седьмого октября казнь перенесли на двадцать пятое. Опять же за точность дат я не ручаюсь, но если и ошибаюсь, то ненамного. Помнится, я тогда еще подумал, что Два Зуба получит свою коробку из-под сигар пораньше.
А вот Уэртон прибыл к нам позже, чем мы ожидали. Во-первых, судили его несколько дольше, чем полагали обычно надежные источники информации в окружении Андерсона (когда дело касалось Дикого Билли, вообще не приходилось говорить о надежности, нас подвели даже проверенные временем и вроде бы безупречные методы контроля заключенных). А потом, после того как его признали виновным, Уэртона отправили на экспертизу в Центральную больницу Индианолы. По ходу суда он не раз изображал припадки, дважды валился на пол, извивался всем телом и дрыгал ногами. Назначенный судом адвокат Уэртона заявил, что его подзащитный страдает эпилепсией, а потому совершал преступления в периоды помрачения сознания. Присяжные же решили, что Уэртон — симулянт. Судья вроде бы с ними согласился, но после вынесения приговора постановил провести психиатрическую экспертизу. Одному Господу Богу известно, почему. Наверное, из чистого любопытства.
И уж совсем непонятно, почему Уэртон не сбежал из больницы (по иронии судьбы одновременно с ним в той же больнице лежала и Мелинда Мурс, жена начальника тюрьмы). Однако не сбежал. Разумеется, его охраняли, но ведь не так, как в тюрьме. Возможно, Уэртон надеялся, что все спишут на эпилепсию, признав
Не признали. Врачи не нашли у него никаких психических заболеваний, и Крошку Билли Уэртона направили-таки в «Холодную гору». Если мне не изменяет память, Уэртон прибыл через две недели после Джона Коффи и за неделю или десять дней до того, как Делакруа прошел по Зеленой миле.
День, когда этот психопат попал в нашу компанию, начался для меня с пренеприятного события. Я проснулся в четыре утра от жжения в паху. В пенис мой словно вставили затычку, отчего он, казалось, раздулся и грозил лопнуть. Еще не перекинув ноги через край кровати, я знал, что урологическая инфекция сама не пройдет, хотя мне бы очень этого хотелось. На какой-то период наступило облегчение, но этот период, судя по моим ощущениям, закончился.
Я вышел из дома (ватерклозет мы установили лишь спустя три года), но до туалета дойти не сумел, у поленницы на углу терпеть стало невмочь. Я едва успел стянуть пижамные штаны, как хлынул поток мочи. И поток этот вызвал острейшую боль, какой я не испытывал никогда в жизни. В 1956 году у меня выходил камень. Люди говорят, будто более сильных болевых ощущений не бывает, но по сравнению с тем, что мне пришлось пережить в то утро, выход камня был похож на легкую изжогу.
Мои ноги подогнулись, и я тяжело упал на колени, разорвав пижаму в промежности, потому что развел колени как можно шире, чтобы не угодить физиономией в лужу своей же мочи. Но скорее всего угодил бы, если б не успел схватиться левой рукой за поленницу. Впрочем, в тот момент меня абсолютно не волновало, выкупаюсь я в моче или нет. Боль разрывала меня пополам, выворачивала наизнанку. Нижняя часть живота горела огнем, а пенис, орган, о котором я вспоминал, лишь когда предстояло получить самое большое наслаждение в жизни, словно жарился на сковородке. Я посмотрел вниз, ожидая увидеть хлещущую из него кровь. Но нет — текла обычная моча.
Держась одной рукой за поленницу, вторую я поднес ко рту, чтобы удержать рвущийся из груди крик: я не хотел пугать жену. Казалось, моча будет литься вечно, но наконец ее поток иссяк. К тому времени боль пробралась в живот и в мошонку и рвала их, как колючая проволока. Долго еще, не меньше минуты, я не мог подняться с колен, совершенно обессиленный. Но боль все-таки отступила, и я с трудом встал. Посмотрел на мочу, уже впитавшуюся в землю, и подумал, что же побудило Господа Бога сотворить мир, в котором столь малый объем жидкости мог вызывать такую ужасную боль?
Пожалуй, решил я, пора мне сказаться больным и отправиться на прием к доктору Сэдлеру. Конечно, не хотелось принимать горькие, вызывающие тошноту таблетки, но это все же лучше, чем стоять на коленях у поленницы, стараясь не закричать от боли, потому что пенис сигналит мозгу, что его пропитали машинным маслом и подожгли.
Потом, глотая аспирин на кухне и прислушиваясь к посапыванию Джейнис, доносящемуся из спальни, я вспомнил, что как раз сегодня к нам должны доставить Уильяма Уэртона, а Зверюги на месте не будет: начальник тюрьмы забрал его у меня, чтобы он помог перенести часть библиотечных книг и медикаментов из лазарета в новое здание. А чего мне не хотелось, с болью или без оной, так это оставлять Уэртона на Дина и Гарри. Парни они были хорошие, но Кертис Андерсон особо предупреждал, что Уэртон тот еще тип. «Этому человеку на все наплевать», — написал он в сопроводиловке. И подчеркнул фразу двумя чертами.