Здравствуй, Евгений
Шрифт:
— Что это Дятлы так разболтались? — спросил Евгений.
— По привычке, Недаром их называют Дятлами-Телеграфистами, Они рассылают по лесу срочные телеграммы, а за это все приносят им на закуску лучших жёлтых гусениц, — ответила Агнешка.
— Я не люблю гусениц, — поморщился Евгений. — Но вернёмся к дятлам. Почему они передают сообщения на птичьем языке? Не лучше ли посылать их азбукой Морзе, как это делают в Долине Сквозняков?
— Верно, — сказала Агнешка, — лучше. Но аппаратов Морзе в нашем районе ещё нет. Мой папа, который служит здесь Лесничим, собирается
— Очень, — ответил Евгений, — Но почему только через несколько лет?
— Не всё сразу, — важно сказала Агнешка. — Сначала найдут статью расходов, выделят средства, всё обсудят… Вот и пройдёт несколько лет.
— Не понимаю, — огорчился Евгений.
— А тебе и незачем понимать всё, в конце концов ты только глиняная птица.
— Вот именно! — сказал Евгений с горечью, — Я только глиняная птица. Я здесь только затем, чтобы, глядя на меня, ты вспоминала своего очкастого Ларса!.. Этого скверного мальчишку, который хотел купить меня за деньги! Ты злая! — воскликнул Евгений.
Агнешке стало стыдно.
— Вовсе нет, Евгений. Ты сам знаешь, что я очень люблю тебя, тебя Как-Такового. Очень. И я совсем не всегда, глядя на тебя, думаю о Ларсе. Да, да!
Тут грузовик резко затормозил. Дядя Стась пробормотал себе под нос нечто непонятное птицам и детям и крикнул:
— Дальше я не поеду! Вылезайте!
— Почему, дядя? — удивлённо спросила Агнешка.
— Отсюда до дому осталось всего несколько шагов. Вон уже и озеро видно! Тут и пешком дойдёшь!
Евгений огляделся. Огляделся, и у него закружилась голова от чудесного лесного запаха и от полёта туч, которые неслись над деревьями Пишской пущи быстрее тех, что летают между самолётами. Евгений по шею погрузился в горячую сухую хвою. Рядом с ним в хвое сидела толстая пурпурная Брусника.
— Добрый день. — вежливо поздоровался он на птичьем языке, но Брусника ничего не ответила, только ещё больше покраснела.
За кустиком Брусники блеснуло голубое озеро.
Евгению было тепло и уютно сидеть в хвое, рядышком с Брусникой, но спор Агнешки и дяди Стася не утихал.
— Дядя! — говорила Агнешка. — Я охотно пойду пешком, но почему бы вам не подъехать к дому? Отведаете простокваши, полюбуетесь бабьим летом…
— Любоваться бабьим летом я могу и здесь! — сказал дядя Стась и с минуту нервно любовался бабьим летом, которое преспокойно проживало между двумя соснами — Кривой и Прямой, а потом воскликнул: — Не желаю ехать дальше, потому что терпеть не могу твоего отца, Лесничего, и его жену, Лесничиху.
— Но зачем тогда вообще было ехать сюда? — удивилась Агнешка.
— А у меня начисто из головы вылетело, что я их терпеть не могу!
— Так почему же вы, дядя, остановились именно здесь,
— Здесь я всегда вспоминаю про это, — нервно воскликнул дядя Стась. — Как сюда попаду, так и ловлю себя на этом! С сорок пятого года!
— А где вы ловили себя на этом до сорок пятого? — спросил Евгений.
— До сорок пятого Лесничий жил не на Мазурах, а в Кракове. Значит, надо понимать, где-то под Краковом.
— А почему вы, дядя, так не любите моего папу, Лесничего?
— Да если б я помнил! Не помню! Но сейчас я на него страшно зол! Он тоже меня не выносит.
— И тоже не помнит — почему?
— Не помнит. Нам досталось это в наследство от дедушек, которые поссорились, собираясь на японскую войну. А после войны они уже не могли вспомнить причину ссоры.
— А что значит «японская война»? — спросил Евгений.
— Это такая игра для взрослых, — попыталась объяснить Агнешка, а Брусника пожала плечами.
Дядя Стась выгрузил Агнешкин багаж, завёл мотор, и грузовик повернул обратно, к станции Карвица Мазурская.
Евгений с Агнешкой потихоньку пошли в сторону лесничества Дубы.
Евгений первый раз в жизни попал в Пишскую пущу, Он боялся даже глянуть вверх, так высоки были здешние сосны, почему-то напомнившие Евгению мачты одного парусника в Стокгольме.
Он шёл, по уши проваливаясь в пахучие горячие листья, Маленькие голубые цветы улыбались ему, кустики чёрных ягод вежливо кланялись, а высоко вверху выстукивали дятлы:
— Приехала Агнешка с Евгением!
У Евгения кружилась голова от запахов леса, но ему было так хорошо, как могло быть только в Огромной Белой Горячей Печи, когда он был ещё совсем юным и неопытным птенцом.
Вдруг перед ним вырос лес таких высоких трав, что дальше идти он уже не мог. Это была поляна. Агнешка взяла его на руки.
Отсюда, с косогора, уже виднелся красный каменный домик Лесничего, а на нём надпись с белою птицей. Рядом сверкало голубое озеро.
Глава одиннадцатая. ДОМА
Отец Агнешки, пан Ян, Лесничий лесничества Дубы, делал в это время новый улей.
— Папа всё ещё делает улей? — удивлённо спросила Агнешка, поздоровавшись с родителями и домом, — Но ведь, когда я уезжала, он был уже почти готов.
— Так-то оно так, — сказал Лесничий, вынимая изо рта красивую пахучую трубку, — но улей — дело не простое. Надо всё обмозговать хорошенько, привести доски от фельдшера, найти на чердаке гвозди, тут прибить, там приладить — глядишь, и осень на дворе!
— Это самый ленивый Лесничий, какого я знаю, — на птичьем языке проскрипел Лёлек, лесной голубь, подсевший на минутку к Евгению.
— Оно, детка, с пчёлами работа нелёгкая: из старого улья опять выроились, — сказал Лесничий, начиная фразу словом «оно», как его дедушка.
— Что это значит? — спросил Евгений у сообразительного Лёлека.
— Пчёлы от него удрали. Видишь, сидят на дереве, — объяснил Лёлек.
Евгений глянул туда, куда показывал Лёлек. Там, сбившись в большой ком, жили пчёлы, улетевшие из старого улья.