Зайнаб
Шрифт:
Через пару недель эти зеленоглазые фурии вошли в такое доверие друг другу, входили и разбирали такие детали тайных человеческих отношений, что «Камасутра» иногда перед их разборчивостью и потерей стыда краснела. Когда они говорили, так близко приближали друг к дружке лица, что стороннему человеку казалось, и лица, и руки, и ноги, и мысли их объединялись воедину. Казалось, что не они разные женщины, со своими коварными мыслями, разными понятиями любви и ненависти, добра и зла, а один организм со множеством рук, ног, глаз, стремящейся к одной общей цели — унизить, раздавить, упаковать и выбросить.
Рассказы Ашаханум, откровенные
Зайнаб стала чувствовать и понимать, теперь, если даже ее закуют в железные цепи, она найдет в себе силы их разорвать и помчится туда, где она найдет пищу для душевного и телесного успокоения.
С того дня Зайнаб нашла утеху для телесных наслаждений, забаву для души. Когда она приходила домой с очередной «вечеринки», единственное, что выдавало, что она пришла с «буйно проведенной ночи» это были темные тени под глазами и желтоватый, не отдохнувший вид лица. Да и глаза, которые неестественно блестели. Только на следующий день, после «активно» проведенной ночи, с ее дрожащих, обессилившихся рук выпадала любая работа. Так проходили дни… недели…
А тетя Ашаханум, претворяясь, делая вид, что ничего не замечает, игриво подходила к Зайнаб, гладя рукой по ее густым растрепанным волосам, говорила:
— Доченька моя, что же ты изводишь свой молодой организм? Я же не просила тебя, чтобы ты днями и ночами работала за ткацким станком? Ковры, сотканные таким непосильным трудом, мне пользы не принесут! Работай в свое удовольствие, доченька… Молодая, прекрасная пери, каковой являешься ты, обязана беречь свою красоту… У тебя, моя роза, впереди большая и интересная жизнь… А ее тебе придется испить по капелькам…
Только Ашаханум хорошо знала, где Зайнаб по ночам проводит свое время, где она встречается с «друзьями», в какую грязь она ступает. Только каждый вечер, проведенный Зайнаб в таком обществе, поднимал Ашаханум в своих глазах в более высокую степень своего совершенства.
Вот Зайнаб и сегодня вечером, к концу рабочего времени в мастерской, искусно претворяясь перед тетей Ашаханум, что ей неловко за себя, готовясь куда-то… уходить, искала удобный подход к ней и, как лисица делала вокруг нее круги. С ее видения, вот и тот удобный случай настал.
— Тетя Ашаханум, — обратилась к ней, не смея смотреть ей в глаза, — если не возрожаете, то сегодня на ночь я хотела пойти проведать невесту моего брата. Мне сообщили, что она захворала, и она нуждается в моей помощи… Завтра утром, до начала рабочего времени, я буду в мастерской… Если что-то срочное у нас есть, я останусь, никуда не пойду…
Она была одета во все черное, на лице красовалась и черная вуаль, невинно, чинно, благородно.
— Что же ты ворочаешься, извиняешься, доченька? Конечно же иди, я слышала, у вас невеста такой котеночек! — показывая ровный ряд жемчужины зубов, от души рассмеялась. — Разве я ограничивала свободу твоих передвижений? — а ее глаза, впившиеся в ее лицо колючками, говорили совершенно другое: «Я знаю, путана, куда ты собираешься! Меня, бывалую волчицу, ничем не обманешь! Иди, иди, к своим ненасытным
— Иди, иди, моя хорошая, — приподняла темную вуаль с ее лица, поцеловала ее в губы, подтолкнула к порогу дома, — поцелуй «невесту брата…» и за меня, крепко, крепко, резко обернулась, чтобы не рассмеяться ей в лицо, закрыла за собой двери своей комнаты.
А Зайнаб, как только перешагнула другую улицу города, вдруг изменилась неузнаваемо. Все эти строгие наряды, черная вуаль на лице, поддельная невинность, неприступность — все это была внешняя оболочка для глупцов. Теперь общество видело истинное лицо этой наряженной и напыщенной особы.
В первую очередь она убрала с лица черную вуаль, пышные черные волнистые волосы, прикрывающие легкой черной косынкой, кокетливо выставила напоказ. Потом нашла безлюдное место, осмотрелась, не следят ли за ней кто-нибудь, вытащила из сумки любимые духи, перед запахом которых из мужчин мало кто устоит, надушила шею, за ушами. Положила скляночку с духами обратно в сумку, вытащила небольшое зеркальце в перламутровой оправе, разглядела в зеркало себя с ног до головы. Каа бывалая женщина, моргнула своему отражению в зеркало, подчеркивая: «Замечательно, сногосшибательно!» — опустив вуаль на свое лицо, вышла на самую людную часть города.
На улице она изменила и свою походку, она стала плавной, заманчивой, искусительной. Из-под вуали бросая цепкие и оценивающие взгляды на мужчин на проходящих мужчин, при ее виде которой от изумления разевали рты, в целом «море мужчин» ее большие зеленые любвеобильные глаза выбирала одного, самого сильного, самого ненасытного, самого сексуального мужчину. Одним брошенным взглядом она из сотни и тысячи мужчин безошибочно выбирала темпераментного, самого горячего, самого неотступного.
Наконец, вот встретились голодные глаза с зовущими глазами, из тех и других полетели искры, переходящие в столбовые свечения, остановились, пригляделись. Да, это он, она выбрала «свою жертву». Еще раз оглядела его с ног до головы и последовала за ним, вернее, он за ней, которая стремительно направилась вперед.
Когда, она прислушиваясь к стуку шагов за своей спиной, вышла в безлюднйю часть города, Зайнаб неожиданно повернулась к своей «жертве», легким движением руки закинула вуаль на голову. Когда мужчина увидел манящие огромные зеленые глаза, занимающие половину ее лица, ее матово-бледное лицо с бархатистой кожей, зовущие губы, почувствовал скрытую силу глаз, дрожь в теле он остолбенел от такой красоты. Взгляды их глаз еще раз скрестились, между ними пробежала электрическая дуга. Его сердце так подпрыгнуло от увиденного, кровь в кровеносных сосудах так закипела, что у него вдруг помутнело в глазах, он пошатнулся и задрожал. Она почувствовала, а не услышала, как шептали его губы: «Ох, какая женщина! Какая женщина, мне бы такую… святую…»