Завсегдатай
Шрифт:
Пригляделся: хорошо здесь, прохладно. И младшие братья рядом — всякие обезьяны на ветвях, жуки-короеды, и вороны в дупле гнезда свили, и змеи между корнями ползают.
Повоевал, значит, с ними человек, очистил себе жизненное пространство и ноги вытянул. Лежит, наслаждается. Хорошо!
Человек такой размашистый попался. Видит святой, через некоторое время все свое хозяйство перевез под дерево. И базары свои, и бани, и мусорные корзины, и кладбище свое. Устроился на вечное поселение.
Святой
И сделал святой третье добро, то есть добро во имя самого добра.
Но пока рассказывал, дерево это сгнило и упало.
А святой сидит до сих пор под раскаленным небом, и человек слушает его рассказы…
На привокзальной Площади в лучах машины вдруг мелькнул силуэт сына Эгамова.
— Маруф, — крикнул Эгамов, испугавшись.
Маруф стоял с чайником, не желая приблизиться.
— Направьте-ка на него свет, — попросил Эгамов шофера.
Мелькнула страшная мысль в голове бывшего адъютанта: Маруф, бросив его, ушел к старшему брату в Бухару на заработки.
— Я пою командира чаем, — сказал Маруф и убежал в чайхану, жалея, что так напугал отца.
Председатель и Эгамов вышли из машины и в зале ожидания увидели лежащего на скамейке командира.
Молча, сели на край скамейки у его ног. Догадались по отекшему лицу его, что Беков перенес сердечный приступ.
— Ноги, наверное, распухли в сапогах, — сказал Нуров Бекову, — снять надо.
— Хорошо, — слабым голосом проговорил Беков.
Эгамов бросился помогать командиру, но Нуров сам стянул с Бекова сапоги.
Решил Нуров не говорить с ним пока о гаждиванских делах. Только понял, что ездил Беков в обком в надежде как-то поправить дела умирающего заводика.
«Теперь Беков будет против меня», — подумал с грустью Нуров.
Знал он, что ничего не сможет теперь сделать больной командир, просто, по старой, привычной для него логике вещей, не захочет увидеть Гаждиван в ином качестве, будет писать, созывать комиссии, и это окончательно подорвет его здоровье.
Вернулся Маруф с чайником, поздоровался с Нуровым. Подражая председателю и подчеркивая свое ироническое отношение к Бекову, он строго сказал, ставя чайник на скамейку:
— Это последний. Чайханщик больше не даст бесплатно. Я говорил ему, что вы командир, но он ни в какую.
Беков, слегка растерявшись, привстал.
— Ведь я много лет пил в этой чайхане. Помнишь Клыча, Кулихан?
— Как же не помнить, командир?
— Так
— О чем вы говорите, командир?! — поразился Эгамов его униженному состоянию. — Вы наш гость!
Он вынул мешочек с монетами и бросил сыну:
— Беги и отдай. И скажи Клычу, что ему не поздоровится!
Маруф, довольный тем, что сможет теперь ответить обидчику Клычу, снова побежал в чайхану, думая о том, какие же все-таки они странные, командир и его бывший адъютант, какие трогательные.
Вспыльчивый Эгамов долго не мог успокоиться, стоял, прислонившись к стене, и ворчал, называя чайханщика бесстыжим ослом.
— Выпей. — Беков протянул ему пиалу чая.
С благодарностью взял Эгамов пиалу и сел на край скамейки.
Нуров все это время молчал и смотрел на сидящих в зале крестьян в надежде увидеть кого-нибудь из своих, чтобы увезти вместе с Вековым в машине автобуса уже не будет до утра.
Вернулся Маруф с довольной улыбкой — нагрубил, видно, чайханщику, злейшему врагу отца.
Сел возле Нурова и, пока Беков и Эгамов пили чай, обменялся с председателем несколькими словами.
— С будущего года пойдешь учиться на тракториста, — тихо сказал ему Нуров, чтобы не услышал Эгамов и не возразил.
Маруфу всегда льстило, что взрослые говорят с ним серьезно.
Он избегал своих сверстников, считая их неинтересными.
Маруф пристроился возле отца и прошептал:
— Отец, я был в обкоме. Знаешь, там столько часов на стенах…
— После, — отмахнулся от него Эгамов.
— Знаешь, отец, — не унимался сын, — командир, конечно, заслуженный человек, но страшно занудливый. Не знаю, как мы с ним будет жить.
И это решил Эгамов пропустить мимо ушей, зная, что еще будет время наказать сына за непочитание командира.
Когда вышли все на улицу, чтобы уехать обратно в колхоз, Эгамов с Маруфом направились в чайхану отнести посуду.
А когда вернулись к вокзалу, грузовик уже отъезжал без них.
— Командир, — закричал Эгамов, боясь остаться среди ночи далеко от дома, — возьмите, пожалуйста, и нас!
Машина остановилась, и Беков из кабины спросил виноватым голосом:
— Где ты пропадал так долго, мой добрый Кулихан?
Сел Эгамов в кузов и сразу успокоился. Прижался к сыну и обнял его, сонного, за плечи.
— Видишь, к тому же он еще и невнимательный, — прошептал Маруф.
— Если ты еще раз скажешь плохое о командире, я тебе больше не отец! — снова разнервничался Эгамов.
Всю дорогу сидящие в машине молчали. Теплая ночь навевала грусть и склоняла к размышлениям.