Завораш
Шрифт:
Мертвец был прямо перед ним. Лежал на кровати, прямой как стрела — руки вытянуты вдоль тела, угловатый подбородок смотрит вперёд. С ходу было сложно определить возраст: мужчина за шестьдесят, сохранивший толику былой красоты, которая стала особенно заметной после смерти: черты лица заострились, под глазами и у краёв губ пролегли глубокие тени. Издали могло показаться, что перед ним не тело человека, который ещё недавно жил и дышал, а вырезанная из мрамора статуя. И надо сказать, скульптор поработал на славу, придав этому лицу величественное и отрешённое выражение.
Одет он был в штаны из мягкой
В этот момент, приподняв голову покойного, Энсадум обнаружил бурый след, пересекающий его шею под подбородком. Был лишь единственный способ умереть, способный оставить подобный след.
Повешение.
На то, что это именно повешение, а не удушение, указывал тот факт, что след от верёвки был незамкнут на затылке — если бы несчастному накинули петлю на шею сзади, отметина располагалась бы вкруговую.
Значит, все же самоубийство.
Энсадум мог припомнить дюжину случаев, когда практики узнавали об убийстве, но было уже слишком поздно. Некоторые убийцы предпочитали избавиться от любого свидетеля, ведь рано или поздно воспоминания стали бы достоянием кураторов, и тогда все узнали бы об их злодеянии.
Поэтому логичным было не допустить такой возможности: тела сжигали, засыпали известью, пытались растворить в химикатах, даже топили в водоёмах с хищными рыбами, которые были способны очистить скелет до костей за какие-то мгновения, а иногда из них выкачивали кровь, но чаще шли по наименее сложному пути — убивали самого практика. Ведь тогда некому будет забрать кровь жертвы.
Работать пришлось долго. Взяв из саквояжа очередной инструмент, Энсадум тщательно осматривал его, протирал, если это было нужно, а после использования клал на тряпицу рядом. Вскоре ткань, на которой высилась горка хирургической стали, потемнела от влаги.
В последнюю очередь Энсадум извлёк из саквояжа насос. Почти такие же используют для прямого переливания крови, разница лишь в том, что этот не имеет второго раструба. Вся кровь, которую удастся собрать, останется в ёмкости, а не перекачивается снова в вены. По мнению Энсадума, работу которого часто путали с работой врача, эта разница была чем-то большим, чем просто конструкционным расхождением. В конце концов именно это и отличало его от любого из эскулапов: кровь мёртвого останется в банке, и послужит иным целям.
Кровь уже начала свёртываться. Энсадум качнул насос, и несколько сгустков упали на дно ёмкости с отчётливым звуком. Он качнул повторно. На этот раз из раструба потекла кровь — тёмная и густая словно сироп. Ёмкость стала наполняться.
— Это все ещё он, верно?
Энсадум вздрогнул от неожиданности.
Сначала он не понял вопроса, но, проследив за взглядом слуги, догадался, что тот имел в виду.
— Не больше, чем рука или нога — это мы. — Ответил он, подумав, что говорит в точности как его наставники. Его не впервые
А кто такие «мы»? Наши тела, наша внешность, пол, возраст? Наша индивидуальность? Наши личности? Привычки, склонности, талант либо его отсутствие, опыт? Мечты, планы, невысказанные желания?
Слуга лишь кивнул, будто соглашаясь с этой мыслью. Тени в комнате едва заметно качнулись.
— Но ведь это может быть им, правда?
Энсадум ответил не сразу:
— В той или иной мере. Сложно сказать. Наверняка — только после Превращения.
Слуга вновь кивнул, будто и в самом деле понимал, о чем речь. Даже сам Энсадум не знал всех тонкостей Превращения. Знали их, пожалуй, только кураторы, но они ревностно хранили все свои секреты, а не только те, что касались их ремесла.
Особенно те, что касались их ремесла.
Энсадум смотрел, как стекающая в ёмкость тёмная струйка постепенно истончается. Перед ним была сама метафора жизни или, может быть, любого существования: всё предельно, всё заканчивается. Таков естественный порядок вещей. Тогда, возможно, то, что делают кураторы противоречит этому порядку?
Однажды человек, который умер, а затем внезапно ожил на глазах своих ошеломлённых товарищей, рассказывал, что в те несколько минут, когда он оставался мёртвым, ему виделись яркий свет и движение. Будто бы его тело падало или летело — и он совершенно точно знал это. Энсадум слышал подобные истории несколько раз, и все они были похожи друга на друга: смерть, падение, яркий свет, чудесное пробуждение. Даже вопросы, задаваемые слушателями после — и те мало отличались друг от друга: они хотели знать, видел ли умерший бога, или богов, а если да, то каких, и как выглядит загробный мир и каково это — умереть и знать, что ты умер.
Однажды на одном из таких собраний руку поднял некий человек, и получив разрешение говорить, спросил не чувствует ли оратор, что в буквальном смысле задолжал Смерти. Закончилось тем, что под крики толпы его вышвырнули на улицу. Энсадум вышел следом. С тех пор он избегал тех, кто верил в чудесные воскрешения, жизнь после смерти, астральные путешествия и переселение душ.
Если и существовала некая «душа», помещалась она явно не в теле. Тогда, может быть, в крови? Ведь он собирал для кураторов кровь, которую те превращали в эссенцию, способную хранить воспоминания человека на протяжении многих лет. Было это продолжением жизни вне тела или только притворялось таковой, Энсадум не знал.
Насос издал последний хлюпающий звук и перестал качать. Ёмкость оказалась заполнена наполовину. В скудном свете кровь казалась чёрной, но стоило поднести сосуд к свету, и содержимое начинало переливаться, словно внутренности рубина.
Кураторы будут довольны.
— Кто осуществит Превращение?
Энсадум вздрогнул от неожиданности. Оказалось, пока он качал насос, слуга подошёл ближе и теперь стоял с противоположной стороны кровати. Энсадум чувствовал, как внутри зарождается смутное беспокойство, а вместе с ним новая и тревожная, но пока далёкая от завершения мысль…