Завораш
Шрифт:
Движение ускорялось. Фантомы возникали и распадались. В какой-то момент фигур было сразу две — новая начала формироваться ещё до того, как предыдущая успела исчезнуть.
Фляга с соком была забыта, как и нападение молоха, как и предшествующие этому события — вплоть до момента, когда он впервые открыл глаза, лёжа на циновке под звёздным небом, а рядом кто-то пел колыбельную.
Повинуясь внезапному порыву, Мельпомен шагнул в сплетение линий. Они пересекли его тело, пройдя насквозь. Как будто были нематериальными, как кольца дыма или луч света… Мгновение он не ощущал ничего, кроме жжения в тех местах, где линии коснулись тела. На его коже проступили красные рубцы.
А затем его тело просто распалось.
Рассыпалось, словно было сложено из детских кубиков.
Голова рухнула в воду и без единого звука погрузилась в пучину. Правая рука сползла вниз, словно плохо приклеенная деталь, левая упала вместе с частью туловища, которое оказалось рассечённым на несколько фрагментов. Одна из ходулей завалилась под тяжестью ноги, но другая устояла. На ней все ещё балансировала привязанная полосой грубой ткани ступня…
Вода вокруг стала багровой, затем красной, розовой, а спустя некоторое время вернула свой первоначальный цвет. Ни на мгновение не прекращая вращение, линии вновь собрались в подобие человеческой фигуры. На протяжении одного или двух ударов сердца фантом висел под поверхностью воды, а затем растворился без следа.
ЧАСТЬ I БАГРЯНЕЦ В НЕБЕ, БАГРЯНЕЦ НА ЗЕМЛЕ
Я мечтал о смерти, и вот я умер. Я уже не ощущаю этого мира и ещё не коснулся другого. Я медленно скрываюсь под морскими волнами, совсем не чувствуя ужаса удушья. Мысли мои ни с тем миром, который я оставил, ни с тем, к которому я приближаюсь. На самом деле это нельзя сравнить с мыслями. И на сон это не похоже. Это, скорее, рассеяние, диаспора: распустили узел, и сущность рассасывается. Да это и не сущность больше. Я стал дымком от дорогой сигары и как дымок растворяюсь в прозрачном воздухе, а то, что осталось от сигары, рассыпается прахом.
Генри Миллер
«Тело человека содержит в себе кровь, слизь и желчь, жёлтую и черную; из них состоит природа тела, и через них оно и болеет, и бывает здоровым. Бывает оно здоровым наиболее тогда, когда эти части соблюдают соразмерность во взаимном смешении в отношении силы и количества и когда они наилучше перемешаны. Болеет же тело тогда, когда какой-либо из этих частей будет или меньше, или больше, или она отделится в теле и не будет смешана со всеми остальными, ибо, когда какая-либо из них отделится и будет существовать сама по себе, то по необходимости не только то место, откуда она вышла, подвергается болезни, но также и то, куда она излилась, переполнившись, поражается болями и страданием. И если какая-нибудь из них вытекает из тела в количестве большем, чем требует переполнение, то опорожнение её причиняет боль. А если, напротив, произойдёт опорожнение, переход и отделение от прочих частей внутри тела, то, как выше сказано, она по необходимости возбуждает двойную болезнь — и в том месте, откуда вышла, и в том, где преизобилует».
Гиппократ «О природе человека»
Что войны, что чума? — конец им виден скорый,
Им приговор почти произнесён.
Но кто нас защитит от ужаса, который
Был бегом времени когда-то наречён?
Анна Ахматова
Смерть — похититель всего
А ведь она здорово похожа на глаз некого бога или демона, глядящего на мир сверху.
Луна высоко в небе была красной. Багровым отливали тучи, медленно стягивающиеся вокруг неё словно края разверстой раны; того же цвета были плескавшиеся о борт волны.
Плюх! Весло погрузилось в воду.
На минуту Энсадуму показалось, что сейчас оно поднимется, все красное, истекающее каплями
В детстве маленький Энса часто смотрел на небо. Тогда луна казалась ему как будто ближе. С помощью подаренного отцом телескопа он даже смог разглядеть тёмные пятна на ее поверхности; он представлял, что видит города, квадратики возделанных полей и проложенную между ними сеть дорог. Ещё некоторое время после того, как он узнал, что луна — это бесплодный камень, а телескоп стал ненужной игрушкой, он продолжал с тоской поглядывать вверх. Однако теперь Энсадум с удивлением обнаружил, что не делал этого уже много лет.
Попутно он разглядывал лицо лодочника. Плоский нос и почти полное отсутствие ушей выдавало в нем шивана, но разве их материк не горел непрерывно уже без малого сотню лет? Наверное, это был один из тех шиван, что селились здесь до Разрушения.
Энсадум позволил мыслям течь медленно, прикрыл глаза и постарался расслабиться. Почти сразу перед его мысленным взором возникло лицо куратора. На этот раз им оказался служащий довольно высокого ранга. Чиновник открыл рот, чтобы заговорить, но тут его глаза расширились: Энсадум прервал контакт. И все же за мгновение до этого разгневанный куратор успел послать ему картины из собственного сознания: бесформенные тени корчились и рыдали, объятые языками пламени.
Энсадум дёрнулся всем телом, открыл глаза и сел, не обращая внимания на испуганный взгляд лодочника. Ему всегда было непросто выносить вторжение этих существ в свой разум.
— Говорят, вы можете читать мысли, — осторожно спросил лодочник, — Сейчас вы читали мои, господин?
Интересно, о чем ты думал?
Однако Энсадум не стал отвечать. На самом деле даже кураторы не могли читать чужих мыслей, хотя они и были способны пробираться в другую голову так же легко, как любовник, проскальзывающий под одеяло. Энсадуму это всегда казалось странным: все равно что слепцу явится в библиотеку. Единственное, на что он способен — это ощупать корешки книг.
Спустя некоторое время впереди показались стоящие на приколе у берега тёмные громады барж. Похоже, ими давно не пользовались, и суда успели стать частью окружающего ландшафта. К запаху реки здесь примешивался железистый привкус ржавчины.
Лодочник сплюнул в воду и сильнее налёг на вёсла.
Прежде чем стемнело, Энсадум наблюдал за проплывающим мимо берегом, подмечая все новые детали: деревню, все дома в которой стояли над водой на длинных сваях; древний мост, теперь почти разрушенный, но по-прежнему удивлявший сложностью архитектуры. Он жалел, что у него нет времени ненадолго задержаться и зарисовать в блокнот что-либо из увиденного. Блокнот, как и прочие вещи, необходимые в дороге, лежал в саквояже у его ног. Там же, в специальном отделении, хранились инструменты: стекло и сталь, иглы и колбы. Всякий раз, когда Энсадум касался потрёпанной кожи, они тихо звякали, будто украдкой напоминая о цели его путешествия.
За бортом плескались волны: протяни руку и коснёшься воды. Однако Энсадум не стал этого делать. Эта река, как и многие другие, подобные ей, была безжизненной. Теперь он вспомнил, что где-то читал, будто Разрушение началось именно отсюда. Заброшенные баржи, гниющие у берега не один десяток лет, были лишним тому подтверждением.
Он не впервые оказался в Пустошах, но, пожалуй, лишь теперь смог ощутить всю глубину тоски, окутавшей эту землю. Наверняка нечто подобное должен был испытывать и лодочник. Прежде чем превратиться в пылающую пустыню, родина шиван была цветущим краем.